Рыжей Петр Львович (автор)

Тубельский Леонид Давидович (автор)

Братья Тур 

Встреча
// Сталинский сокол 01.01.1943

(Рассказ)

В вагоне говорили о любви... Размеренный стук колёс, тихие снега за окном, долгая дорога склоняют к размышлению о вечных человеческих чувствах. И, быть может, в поезде разговоры бывают наиболее искренними, ибо собеседники почти наверняка знают, что они никогда больше не встретятся и случайно оброненное признание уедет навсегда вместе со слушателями.

В ходе беседы пассажиры, ехавшие на фронт, – это были люди разных возрастов и профессии, – разделились на два лагеря. Одни утверждали, что война подавила любовь, отодвинула её на самый дальний план. Другие, напротив, горячо отстаивали ту точку зрения, что война показала подлинные примеры любви, всепобеждающей и жертвенной, что война раскрыла в людях великие родники верности.

Дотоле молча слушавший этот спор майор, сидевший в тёмном углу купе, внезапно сказал:

– Хотите, я вам расскажу о чудесах любви. Я человек вполне трезвой складки, но убежден, что жизнь способна выкидывать такие номера, которым и поверить трудно. У нас в истребительном полку служит лётчик Курочкин. Неплохой лётчик, доложу вам. За время войны сбил лично восемь «Мессершмиттов» и шесть – в группе. Так вот какой с ним случай вышел.

Незадолго перед войной – базировались мы тогда в Ровно – лётчик женился. На чудесной, доложу вам, девушке, украинке из Умани. Этакая коса толщиной в кулак, глаза, как... Ну, одним словом, не мастер я описывать девичью красоту. Глаза, как положено им быть у любимой, самые прекрасные во всём свете. Любил он её чёртовски. И вот, скажем, в субботу получает он разрешение от командира полка слетать в воскресенье к жене в Умань. А в воскресенье утром вылетает аккурат в обратную сторону – началась война с немцами. Вот так потерял он из виду свою жену. В Умань уже не попал, а стороной узнал, что жена как будто куда-то эвакуировалась. По другим слухам, не успела она эвакуироваться и осталась у немцев. В общем ничего точно неизвестно...

Человек от тоски весь изошёл, позеленел даже. И всю свою страшную тощишу и злость переплавил в злость против немцев. Вот именно в этот период Курочкин в одном бою трёх фрицев сбил. Люди, знаете, по-разному грустят. У одних руки опускаются, бриться перестают. Другие выпивают. У меня был товарищ, некто Нестеренко, так он, когда расстраивался, начинал непрерывно кушать. Он, вы знаете, целый день кушал – и всё от тоски. В общем у каждого своя манера огорчаться. А этот герой нашего рассказа, чем больше скучат, тем становился злей. Летал он в бой с фотографией жены в кабине своего самолёта. Но однажды ранили нашего Курочкина. Привел он машину на свой аэродром, вышел из кабины, видит – один унт полон крови. Захотел разуться, – плюхнулся наземь без сознания. Очнулся в госпитале. Оказалось, тяжелое ранение бедра с повреждением кости. Врачи заявили: ранение такое, что потом необходимы специальные массажи и всякое такое лечение, чтобы восстановить силу мыши. Ну, одним словом, отправили его в санитарном поезде в тыл, в госпиталь, в городок Бугуруслан.

Два месяца пролежал Куроткин на больничной койке. Тосковал он, как можно тосковать, когда вокруг идёт война и каждым день читаешь в газете про своих друзей, как они воюют. Сильно скучал по полку, по бою. И по жене, конечно... Особенно было ему тяжко смотреть, как соседи по койке письма от своих любимых получают. Ну, вышел ему, наконец, срок выписываться. Надел Курочкин гимнастёрку с орденами (у него три ордена Красного Знамени), подогнал снаряжение, взял в руки чемоданчик и отправился...

Но прежде чем уехать, решил он зайти в центральное бюро по выдаче справок об эвакуированных. Друзья надоумили его. Надобно вам сказать, что в этом самом городишке Бугуруслане как раз имеется такое бюро, единственное на весь Советский Союз. Здесь любой гражданин может навести справку о своих эвакуированных родственниках, и ему ответят, куда именно они выбыли. И, представьте, очень часто отвечают правильно. Так что в этот маленький Бугуруслан не только пишут со всех концов страны, но и приезжает великое множество народа, чтобы самолично справиться о местонахождении супруги, скажем, или сына, или кого другого.

Зашёл, значит, наш Курочкин в это самое бюро. Девушка-сотрудница спрашивает: – Ну, а как вы предполагаете, куда могла отправиться ваша жена? Может, у неё где-нибудь родственники имеются?

Курочкин подумал:

– Где-то на Волге, у Камышина, была у неё какая-то тётя. Может, туда подалась.

Барышня отвечает:

– Хорошо, мы посмотрим. Зайдите завтра.

Курочкин отправился в гостиницу. И лег спать. Но как на грех никак не мог уснуть – всё разные мысли лезли в голову. Где-то сейчас жена? И что в полку делается? И на чем сейчас летают? Писали – новая материальная часть прибыла. Значит, надо будет переучиваться... А за стенкой в соседнем номере кто-то на гитаре все время песенку наигрывает, – ту, которую любила петь Вера, его жена. Курочкин даже не заметил, как стал напевать:

Позарастали стежки-дорожки, Где проходили милого ножки...

И хоть не был Курочкин сантиментальным человеком, но эта чёртова песенка напомнила ему парк в Умани – там, доложу вам, знаменитейший парк! – и катание с Верой в лодке по пруду, и первый поцелуй, и всякую такую незначительную с исторической точки зрения, но небезынтересную для нашего Курочкина мелочь. И он так расстроился из-за этой песенки, что не спал до утра. А утром пошел в бюро. И барышня ему говорит:

– Обыскали мы все списки по Волге. Нигде вашей супруги не обнаружили. Может быть, вспомните, где у нее еще были родственники.

Курочкин почесал затылок:

– Кажись, были у нее знакомые в Омске или в Томске. Но точно сказать не могу...

Девушка из бюро, имея уважение к его ранению и, между прочим, к трем боевым орденам, сказала:

– Не огорчайтесь, товарищ. Мы еще поглядим списки по Сибири. Авось, всё-таки найдем. Зайдите завтра.

Лётчик опять пошел в гостиницу, и снова за стеной бренчала гитара все тот же знакомый мотив.

На следующее утро сотрудница бюро сказала:

– Ни в Омске, ни в Томске Вера Лукинична Курочкина не значится.

Так, за несколько дней обшарили они всю Россию. Искали жену лётчика и на Дальнем Востоке, и на Алтае, и за Полярных кругом... Даже, кажется, на Камчатку заглянули. Но нигде не нашли Курочкиной Веры Лукиничны из города Умани. Есть Курочкины Веры, да не Лукиничны. Есть Лукиничны, только не Веры. Одна даже попалась Вера Лукинична, только не Курочкина, а Курицына. И, несмотря на такую крохотную разницу, скажу вам прямо, товарищи, эта Курицына нашему летчику не подошла.

Удостоверившись, что супруги нигде нет, Курочкин решил уезжать. Уж был забронирован билет в поезд на завтрашний день. А следует заметить, что это было в канун нового года.

Лётчик возвращался к себе в гостиничный номер в препаршивом настроении. Кругом люди торопились в свои компании, приветствовать наступающий новый год, как полагается в этом случае. А он брёл к себе один-одинёшинек. Друзья далеко на фронте, жена неизвестно где. Скорей бы , отсюда смотаться, из этого ненавистного городишка!

И вот он, чего греха таить, достал у коменданта водки, получил по аттестату консервов и «раздавил» у себя в номере Добрые пол-литра. Но когда у человека тоска, – его не берёт водка, товарищи. Это факт. И чем больше он пьёт, тем хуже у него на душе. И вспоминает он свою Веру и тому подобное. Были бы тут рядом верные боевые друзья, – все легче. А тут опять за стеной мотив, который так любила Вера. И главное, сосед с таким чувством струну щиплет, что холодок по спине пробегает. Курочкин взбеленится от досады, выскочил в коридор, стукнул кулаком в дверь соседнего номера и заорал:

– Христом Богом прощу, прекратите вы играть эту песню, а не то я за себя не отвечаю!..

Музыка испуганно оборвалась. Дверь отворилась, и остолбеневший Курочкин увидел... Ну, вы понимаете, кого он увидел. Иначе нечего было бы вам рассказывать эту историю... Курочкин увидел свою жену Веру Лукиничну. Он, не терявшийся, когда на него налетал десяток «Мессершмиттов», совершенно ошалел от этой неожиданности, начал нести какую-то чепуху и, возможно даже, уронил слезу. Но я вам замечу, что прослезиться в такой ситуации – очень даже свободное дело.

В общем не стану описывать, как они радовались своей диковинной встрече в эту новогоднюю ночь. Это само собой понятно... Особенно тем, кто любит. Скажу только, что Верочка, которую лётчик искал на Камчатке, оказывается, эвакуировалась в этот самый Бугуруслан с самого начала войны и работала в этой гостинице в бухгалтерии. И проживала, между прочим, за стенкой в два кирпича толщиной. Вот, товарищи, какие чудеса на свете. Между прочим, у меня имеется портрет этой самой Верочки...

И майор вынул из планшета фотографию.

Мы увидели молодую женщину с толстой косой, обвивавшей, подобно венку, голову. И рядом с ней нашего спутника – майора, рассказавшего нам эту историю. Три боевых ордена мерцали на его груди.

– Вот так, друзья. – с улыбкой сказал майор, пряча фотографию, – встретил я свою жену в новогоднюю ночь… Однако как медленно тянется поезд! Скажу откровенно, страсть стосковался по друзьям! И по хорошей драке...

Братья Тур.