Эль-Регистан Габриэль Аркадьевич (автор)

Эль-Регистан Габриэль Аркадьевич 
// Сталинский сокол 15.01.1943

Фамильная честь

Рассказ

Летчики Нагибин и Рахимов подружились ещё в авиационной школе. Получив назначение в истребительный полк, друзья служили в одной эскадрилье, жили в одной землянке, спали на нарах рядом. Вместе ходили по земле и воздуху, дрались в паре всегда бок-о-бок. В один и тот же день получили ордена Красного Знамени, имея на счету пять немецких самолётов. Отдельного счёта они не вели, условившись складывать в «общий котёл» фрицев, сбитых на пару.

Боевая удача сопутствовала друзьям. Тем неожиданнее было несчастье, которое обрушилось на обоих одновременно.

Они патрулировали в паре, охраняя наземные войска. Вдруг из облаков вывалилось шесть «Мессершмиттов». Гвардии лейтенанты Нагибин и Рахимов дрались, по обыкновению, с мастерством и дерзостью. Они сбили одного немца.

Пушечный снаряд разорвался в кабине Нагибина, обдав лётчика брызгами раскалённой стали. Падая, Нагибин нашёл в себе силы выброситься на парашюте из горящего самолёта. А Рахимов кружился над другом, отгоняя врагов.

Когда Нагибин, достигнув земли, опустился среди своих, Рахимов, переведя машину на бреющий, обманул преследователя и ушёл домой. Впервые за много месяцев он садился на родной аэродром один, без Саши Нагибина. И впервые верная рука его дрогнула, и машина, коснувшаяся земли, перевернулась. К счастью, лётчик отделался ушибами.

С Сашей Нагибиным дело оказалось хуже. Десять дней он не приходил в сознание. Медицинская сестра с тревогой прислушивалась к выкрикам, срывавшимися с его опалённых губ:

– Справа сверху!.. Берегись, Миша!.. Ми-и-ш-к-а-а-а!.. Два справа сверху, один визу сзади!..

Нагибина привезли на поправку в далёкий восточный город, на родину его друга Миши Рахимова. В госпитале он получил письмо. Рахимов с грустью сообщал другу, что в результате аварии пока остался без машины...

В этой удивительной стране был какой-то особенно целебный климат. Нагибин быстро поправлялся. Перед тем как выписаться из госпиталя, он получил телеграмму от друга с просьбой заехать навестить его родных.

* * *

Саша Нагибин смущённо разводил руками и улыбался:

– Нагибин я... Понятно, мамаша? Нагибин. Дружок Миши...

Бывалый летчик-истребитель попал в затруднительное положение. Одетая в цветное азиатское платье, худенькая старушка с добрым, усталым лицом ничего не понимала по-русски. Битые полчаса он пытался с ней объясниться.

Указывая на петлицу, он сначала ткнул в сторону потолка, имея в виду небо, а затем, вытянув указательные пальцы, пристукнул ими и сказал:

– Я и Миша летаем там вместе, понятно? Немца бьем.

Старушка, поднят глаза кверху, недоумевающе оглядела потолок.

В полутьму жилища ворвался вдрут сноп золотистых лучей, освещая резные восточные полки.

В светлом прямоугольнике дверей появился стройный силуэт. Нагибин обернулся. Первый раз он видел такую красивую девушку. На матовом лице её мерцали карие глаза, окаймлённые длинными, загнутыми ресницами. Кожа на открытой шее и руках своей нежностью соперничала с лёгкой шёлковой тканью её просторного восточного платья. Две толстые чёрные косы немного не доставали до пола, касаясь длинных шелковых шаровар, перехваченные у щиколотки рукодельной каймой.

– Здравствуйте, – приветливо произнесла девушка, протянув Нагибину маленькую смуглую руку. – Вы кто? – спросила она с таким же мягким акцептом, как у Миши Рахимова.

Лётчик сразу догадался, что перед ним Сульфи – сестра Миши.

– Гвардии старший лейтенант Александр Нагибин, – представился лётчик. – Попросту говоря, – Саша... Дружок вашего брата Миши.

– У нас нет брата Миши, – сказала девушка. – Наш брат – Мансур.

– Ну да, Мансур! – обрадовался Саша. – Это мы его в полку окрестили Мишей...

Девушка порывисто шагнула вперёд.

– Вы видети Мансура? Хорошо видели? Он живой? Два месяца мы не получали письма.

– Живой! Что ему делается? – весело ответил Нагибин.

– Правда?! – II девушка, радостно повернувшись к старушке, быстро-быстро заговорила по-таджикски.

Старушка всплеснула руками и, бросившись вдруг на грудь Нагибину, прильнула к нему и заплакала, дрожа худеньким и беспомощным телом.

– Ну, что вы, мамаша, – бормотал дрогнувшим голосом Нагибин. – Не плачьте, мамаша, умоляю... Живой он, честное слово! Парень, как гвоздь. Кого хотите спросите...

Строгий окрик раздался за спиной Нагибина. Обернувшись, он увидел старика с суровым, коричневым от загара лицом. Зульфи, бросившись к отцу, опять заговорила быстро и радостно. Старушка кивала головой в такт словам дочери, утирая слезы широким рукавом платья.

– Папа скажет, очень приятно, что вы приехали. – пропела Зульфи – Вы наш самый дорогой гость. Наш дом, как ваш, скажет папа. Живите долго!

Суровое лицо старика прояснилось. Тепло поздоровавшись с лётчиком, он пригласил его войти в другую комнату, где уже суетилась мать Мансура, готовя приём гостю. Перед Сашей на ковре была разостлала новая скатерть, расставлены блюда и тарелки с голубым колотым сахаром и леденцами, жёлтым и зелёным кишмишем, сушёным урюком и персиками, солёными орешками, миндалём и фисташками.

Старик Шариф-бобо сам разломал лепёшки длинными, жилистыми пальцами и, тщательно подобрав все до единой крошки на ладонь, ссыпал их на блюдо. Эта мелочь напомнила Нагибину разговор с Мишей о скупости старика. Шариф-бобо Рахимов, отец Миши, в прошлом нищий дехканин, богатея в колхозе, из года, в год становился скупее, и это мучило сына.

Не прошло и часа, а Саша Нагибин уже чувствовал себя в далёком кишлаке среди гор, как в родной избушке, в сибирской деревеньке на Енисее. Как выяснилось, Шариф-бобо неплохо владел русским языком. О методах войны, которая полыхает за несколько тысяч километров от кишлака, старик имел весьма смутное представление.

– А как ножевая драка? – спросил он, когда зашёл разговор о войне.

– Ничего, – неопределённо ответил Саша Нагибин, не совсем понимая, о чём идёт речь.

– Часто она бывает? – спросил старик.

– Как вам сказать... – замялся лётчик, ломая голову над разгадкой его вопроса, – иногда приходится...

– Вы от меня ничего не скрывайте, – строго произнёс Шариф-бобо. – Я отец своего сына и хочу все знать.

– Видите ли, папаша, – обескураженно начал Саша, – мы с Мишей одинаково любим драться на вертикалях и на горизонталям. В этом мы здорово набили себе руку.

– Это я его учил. В молодости у меня тоже была сильная и быстрая рука, – важно сказал старик, отпивая маленькими глотками чай. – Мы, таджики, всегда славились этим. В такой драке важно иметь рядом надёжного товарища. Важно знать, что товарищ всегда прикроет тебе спину...

– Ага, хвост, – поддакнул Саша.

– Какой хвост? – недоумевающе спросил Шариф-бобо.

– Хвостовое оперение. У самолёта. Ну то, что бывает сзади.

– У какого самолёта? – поднял мохнатые брови старик.

– Да у всякого, – произнёс Саша. – На земле-то ведь нам с Мишей драться не проходится.

– Как не приходится? – спросил Шариф-бобо, нахмурившись. – Для чего же я послал сыну свой нож, когда получил известие, что он уехал из военной школы на фронт? И он мне писал, что убил уже 7 немцев. Значит, это неправда?

– Зачем неправда? – запротестовал Нагибин. – Точно! Считайте сами. Три «Ю-88» мы сбили? Сбили. По четыре человека экипаж – двенадцать немцев. Один «Мессер» сожгли, один сбили, – ещё два фрица. Всего четырнадцать. Разделите пополам, будет точно семь. Семь его, семь моих. Мы ведь на пару работаем, папаша. А насчёт того, что мы их в воздухе побили, вы напрасно обижаетесь. Их всё равно где бить...

Тут только лётчик заметил предостерегающие сигналы Зульфи и осекся. Но было уже поздно. Нагибин выболтал тайну своего друга Миши, тайну, в которую были посвящены только он и сестра Мансура – Зульфи.

Никакие дипломатические увёртки лейтенанта не могли уже выправить положение. Шариф-бобо понял, что он обманут. Ведь Мансур, когда его призвали, уверил отца и мать, что поступает в пехотную школу.

* * *

Постель для мужчин была накрыта в одной комнате, для женщин – в другой. Перед тем как лечь, старик совершил омовение и помолился. Нагибин, с головой прикрывшийся одеялом, исподтишка наблюдал за ним. Кончив молитву, старик, скрестив ноги, сел на постель и просидел так некоторое время совершенно неподвижно. Шевельнувшись, он пригнулся к гостю.

– Вы спите? – спросил он шопотом.

– Нет, – ответил Нагибин.

– Я прошу вас подарить мне немного вашего сна, – тихо, вполголоса сказал Шариф-бобо, опускаясь на край постели лётчика. – Расскажите мне всё о войне, о сыне... Женщин нет. Мы можем поговорить, как мужчины...

– Хорошо, – ответил Нагибин. – Я расскажу вам, как родному отцу.

И он начал рассказывать, выливая все, что накопилось у него на душе за восемнадцать месяцев, проведенных в жестоких боях и суровых походах, во время отступлений и наступлений. Нагибин прежде всего постарался рассказать старику, что такое современная война – война стали, огня и человеческих нервов.

Он находил простые и понятные слова для того, чтобы об'яснить дехканину-таджику, что в суровую эту годину там, на западе, на далёких полях сражений, решается участь каждого, кто хочет жить и дышать под солнцем.

Он описывал коварство и жестокость врага, рассказывал о сожжённых дотла деревнях и городах, о вытоптанных гусеницами полях и садах, о девушках, угоняемых в фашистское рабство, о немецких помещиках, которые приехали владеть цветущей землёй, орошённой потом и слезами миллионов людей.

Рассказ произвёл огромное впечатление на старика. В новом свете предстало перед ним многое из того, о чём приходили приглушенные, временем и расстоянием вести в заброшенный среди гор кишлак.

– Я недаром прожил на этом свете – задумчиво сказал Шариф-бобо. – Я вырастил сына. Мой мальчик знает цену земли. Наша фамилия не будет последней в этой войне, – добавил он, гордо выпрямившись.

Светало, когда Нагибин подошёл к рассказу об аварии, которая постигла Мишу Рахимова на аэродроме. Старик пришёл в необычайное волнение.

– Как же это можно? На земле – и вдруг разбил машину, – недоумевал он.

– Это бывает, папаша, – попытался его успокоить Нагибин. – Некоторые из молодых после первого воздушного боя до того чумеют, что шасси забывают выпустить. Честное слово! Так на брюхо и садятся, с пылу, с жару!..

– Но ведь, по вашему рассказу, это был не первый бой Мансура ?

– Куда там! – усмехнулся Нагибин.

– Аэроплан был целый... Сел на землю... И Мансур его разбил, – сокрушенно бормотал старик. – Тут что-то не то... Я не узнаю своего мальчика.

Старик нервным движением погладил бороду и вздохнул:

– Что он ещё писал вам из госпиталя? – спросил он с беспокойством. – Дали ему другую машину?

– Не знаю, – неопределённо ответил Нагибин.

– Вы от меня что-то скрываете, – глухо и недоверчиво произнёс Шариф-бобо.

– Вот вы какой, честное слово, – обиделся Нагибин. – Я же вам рассказываю всё как оно есть...

– Кому известно, что Мансур разбил машину? – спросил старик.

– Все знают, – ответил Нагибин. – Даже генерал...

– Генерал? – упавшим голосом переспросил старик. – А кто он такой?

– Генерал-лейтенант. Герой Советского Союза. Командующий всеми воздушными силами фронта.

– Он нас не знает. Он может плохо подумать о нашей фамилии, – покачал головой старик.

– Не подумает, – попытался успокоить его Нагибин.

– А сколько стоит такая машина? – вдруг спросил Шариф-бобо.

– Дорого!

– Скажите, сколько? – дотошно выпытывал старик. – Вы летаете на самолёте, вы не можете не знать.

– 165 тысяч! – сказал наобум Нагибин.

Старик поднялся и вновь опустился.

– Какие деньги! – бормотал он растерянно. – Какие деньги уносит война с немцами, если одна такая машина стоит 165 тысяч рублей, – сокрушённо вздохнул оп.

Нагибин потянулся, сладко зевая.

– Утро, – сказал старик, поднимаясь. – Простите мою болтливость. Не каждый день Аллах приносит моему дому такого гостя. Спите спокойно. Отдыхайте...

* * *

Трое суток прожил Нагибин в семье Рахимовых, свыкнувшись с домом друга, как с родным. После ночного разговора с лётчиком Шариф-бобо переменился. И, несмотря на то, что он был всё также изысканно вежлив и предупредителен по отношению к гостю, Нагибин заметил, что старик чем-то сильно, очень сильно озабочен.

В районный центр, куда должен был прилететь самолёт за Нагибиным, поехала вся семья. Лётчик приехал с одним рюкзаком, а уезжал с целым тюком. Старушка и Зульфи упаковали в тюк подарки для Мансура, и здесь было всё, начиная с гранатов и фисташек и кончая слоёными лепёшками на масле.

– Запишите мне адрес и фамилию того генерала, о котором вы говорили, – попросил старик Нагибина. – А также полное звание и награды этого достойного человека.

Опечаленным взором следил Нагибин за самолётом, идущим на посадку, не смея глянуть на Зульфи, чтобы не выдать себя. Гвардии старший лейтенант Александр Нагибин был влюблён в чудесную девушку, которая стояла рядом...

...Самолёт исчез на горизонте, растворившись в синеве неба над хребтами. Шариф-бобо, его жена и дочь сели на арбу и тронулись в обратный путь, домой, в маленький пограничный кишлак. У чайханы, на окраине города, старик остановил арбу.

– Вы посидите, попейте чаю. – я должен зайти по делу туда, – указал он на мечеть напротив.

– Что тебе мало своей мечети? – спросила старушка.

– Мне нужно по делу, – упрямо повторил Шариф-бобо. – Я могу задержаться, но вы ждите.

– Знаю, какое это дело. Помолиться можешь и дома. – сказала жена.

– Женщина! – рассердился Шариф-бобо. – С каких это пор ты перестала вникать в смысл моих слов? Раз я говорю по делу, значит, по делу! Нужно написать письмо. Важное письмо и его напишет для меня мулла Ходжа Акрам.

– А почему не я? – спросила Зульфи.

– Ты не можешь так написать, сказал старик. – Ни я, ни ты – мы не сможем. Может только мулла Ходжа Акрам, который был и н Мекке, и и Ташкенте, и видел свет.

* * *

В штабе Н-ской воздушной армии, базировавшейся на одном из важнейших участков советско-германского фронта, гостил американский корреспондент. Это был видный журналист. Он приехал недавно в Советский Союз и теперь изучал жизнь фронтов и тыла огромной и мало знакомой ему страны.

Узнав, что воздушными силами фронта командует генерал-лейтенант Иванов, корреспондент загорелся желанием встретиться с человеком, который сочетал в себе славу знаменитого лётчика-рекордсмена с высокой личной культурой и всесторонними знаниями. Приглашённый генералом на обед, американец с восхищением говорил о патриотизме русских людей, с которыми он успел повстречаться в блиндажах и окопах, на заводах Куйбышева и Москвы.

– Я преклонялось перед людьми, которые, отстаивая свою честь, готовы жертвовать всем: состоянием, жизнью – говорил американец. – Эта черта присуща русским. Национальная гордость не позволяет русскому человеку поступиться своей честью.

– Вы не ошиблись, – задумчиво заметил генерал. – Но, мне кажется, что черта эта характерна для многих советских народов. Семья каждого советского человека во время войны особенно дорожит своей фамильной честью.

Генерал повернулся к своему ад'ютанту!

– Дайте мне письмо, которое мы получили из Таджикистана, – и, улыбаясь, добавил: – Оно несколько необычно по стилю и, пожалуй, было бы интересно для вашей газеты.

«Командующему Силами Воздуха, прославленному генерал-лейтенанту Иванову, храбрейшему Герою Советского Союза, удостоенному высокими наградами «Золотой Звезды», «Ленина» и трёх орденов «Красное Знамя», шлёт свой привет некий Шариф-бобо Рахимов из колхоза «Сурх» кишлака Дагана, Байрокского района, Таджикской ССР, с тысячами пожеланий счастья в ратном деле, здоровья и благоденствия.

Достопочтеннейший!

Мой единственный сын Мансур Рахимов удостоен чести служить под вашим высоким и храбрым руководством. По доверительным сведениям, он несёт свою службу с отвагой и достоинством, что вам лучше, чем кому-либо, известно, поскольку из ваших рук исходила получении им награда – орден «Красное Знамя». Прошу вас верить, что иначе быть не могло и не может, так как наша фамилия, – не такая прославленная, как ваша, – всегда берегла свою честь и не роняла её на землю.

Оказано у Шейха Саади Ширази:

«Кто не истребит врага, проявившего коварство, тот сам себе враг. Когда камень в руках и голова змеи на камне, разумно мыслящий не может мешкать».

Слава Аллаху! Мой сын предал смерти в бою семь немцев. В каждом письме я жду от него подобных приятных известий.

Нам государство очень помогало много лет. Я был неимущим и безродным бедняком, а теперь, слава Аллаху, дом мой – полная чаша. Посему не могу я взирать безразлично в эти дни, когда немцы попирают честь женщин и стариков и когда гибнет столько жизней и имуществ, как, например, та машина и многое другое.

Я вношу в банк 165 тысяч рублей, о чём вместе с этим пишу известие великому Сталину, – да ниспошлёт ему Аллах благоденствие и долгую жизнь.

Но у великого Сталина много великих дел, поэтому прошу вас. достопочтеннейший, лично приглядеть за моим маленьким делом. Я хочу, чтоб на деньги нашего семейства была куплена на заводе новая машина – военный самолёт. И, если это можно, пусть где-нибудь на видном месте машины напишут, что это самолет купленный Шариф-бобо, Лизакат и Зульфи Рахимовыми, из Даганы Я прошу вас приглядеть, чтоб это была действительно хорошая машина. Если она будет немного дороже, ничего – напишите, я переводу ещё 5 тысяч или больше, например 7 тысяч.

Прошу вас, ни одного дня не оставляйте моего мальчика на земле. Наша семья хочет, чтобы он не отставал в воздухе от товарищей. И чтобы не уронил он чести нашей фамилии перед нашим народом...».

– Какое благородное проявление чувств! – у произнёс американец. – В моём Чикаго подобный дар мог бы себе позволить не всякий состоятельный человек.

– Но что вы оцениваете состояние такого человека? – спросил генерал.

Иностранным журналист задумался – Всё равно Рахимовы богаче, – сказал генерал, не дожидаясь ответа – Таджикской семье Рахимовых принадлежит добрая сотня заводов и фабрик. Вахшская плотина, оцениваемая миллионов в двадцать золотом, сотни тысяч гектаров плодородной хлопковой земли, залежи угля, железа и меди в горах Дарваза, золотые россыпи, серебряные рудники и копи драгоценной ляпис-лазури в хребтах Балашана. Это – богатая и знатная фамилия, одна из тех, кому наши газеты ежедневно уделяют много места.

– Вы удовлетворили просьбу этого почтенного человека? – спросил американец.

– Разумеется, – ответил генерал. – Мы известили об этом Рахимова и согласно его телеграфной просьбе передали новую машину напарнику сына – старшему лейтенанту Нагибину. Вчера они сбили вдвоем ещё одного «Мессершмитта».