Бергоф Карл-ИозеФ

Лаугвиц Зигфрид

Ротмайр Энгельберт

Мирлэ Мирон Лазаревич (автор)

М. Мирлэ 

Последний полет
// Сталинский сокол 06.02.1942

Зигфрид Лаугвиц – борт-радист самолета «Хе-111», унтер-офицер Энгельберт Ротмайр – пилот и Карл-ИозеФ Бергоф – наблюдатель и командир этого самолета 31 декабря поднялись впервые на советско-германском фронте в воздух с заданием бомбить Мурманскую гавань.

Они только что прибыли на фронт, полные радужных надежд на блестящие успехи и связанную с этим головокружительную карьеру. Лаугвиц – в армии с 1939 г., он дважды участвовал в полетах на Англию, убежденный сторонник фашизма. Командир корабля Карл-Йозеф Бергоф – сын торговца, член «гитлеровской молодежи», доброволец, 16 раз вылетал на бомбежку английского побережья. Наиболее яркое воспоминание о своей военной доблести, уверяет он, оставил у него полет в Париж за... шампанским. Пилот Ротмайр, австриец по национальности, которому война помешала стать преподавателем, особенными боевыми успехами еще не отличился и своей привязанности к гитлеризму ничем еще не доказал, – возможно, что бомбежка, гавани как-нибудь заполнила бы эту печальную брешь.

Гавань они не бомбили. Зато сбросили бомбы на город, на головы мирных жителей. Возле острова К. их самолет был подбит. Они спустилась на воду, а затем на резиновых лодках поплыли по воле волн. Тут «бесстрашные» молодцы, потеряв всю свою спесь, ракетами стали подавать сигналы о бедствии и таким образом попали в плен к советским войскам.

Так бесславно закончился их первый боевой вылет на советско-германском фронте. Начиненные ненавистью ко всему русскому, опьяненные головокружительными мечтами о наградах из рук фюрера, они в минуту испытаний сдрейфили и предпочли воспользоваться помощью столь ненавистных им русских. Животный инстинкт страха перед смертью подавил все – и кичливую гордость, которую им внушили в авиационной школе, и бесстрашие, о котором так много трубят гитлеровцы Спасением, оказывается, нечего брезгать, взять его можно из любых рук.

И вот эти молодцы – в качество военнопленных на допросе. Ни тени спеси, робкая покорность во взглядах, в ответах словоохотливость, которой можно поистине удивляться на войне (знать, неважно их воспитали!), и необычайная склонность к рассуждениям, какая может появиться разве в минуты благодушия.

Но как бы это ни было показательным для гитлеровских воздушных пиратов, считающих бомбежку мирного населения «неизбежной случайностью» на войне, более характерно другое. Это – психологический надлом даже у самых отборных вояк, являющихся цветом и опорой фашистской авиации. Убежденный сторонник гитлеризма, каким себя отрекомендовал Лаугвиц, он подавлен тяжестью войны на советско-германском фронте. Первая «прогулка» с бомбами по воздуху России обернулась для него катастрофой.

Впрочем, ни один из трех членов экипажа не видит больше приятных перспектив войны для Гитлера.

Когда Лаугвица спросили, почему экипаж предпочел сдаться в плен, он, не задумываясь, ответил: «Дальнейшее сопротивление бесперспективно».

Австриец Ротмайр уверяет, что он уже не чувствует никакой привязанности к гитлеризму и принимает лишь одно – расовую теорию. «Но ее не следует проводить в виде преследования других народов», – оговаривается он, отдавая видимо, дань допрашивающим его людям. А дальше храбрый воин разражается целой исповедью.

– Нас, немцев, ненавидят во многих странах. Эго я видел, например, в Норвегии. И мне смешно, когда наша пропаганда уверяет, что норвежцы нас благославляют.

Он уже давно, как и многие другие фанатические приверженцы гитлеризма, разуверился в немецкой пропаганде. «Наши утверждают, – говорит он, – что они отступают ради того, чтобы выпрямить линию фронта, но это смехотворно».

Геббельсовская брехня уже мало кого трогает, а в первую очередь тех, кто на своей собственной шкуре испытывает силу наступательных ударов советских летчиков. Сбитые в первом же полете немецкие летчики теперь разочарованно вспоминали истерическое хвастовство Геббельса о разгроме советской авиации, его уверения в слабости ее, о «трусости» советских летчиков.

Теперь, оказывается, они к тому же знают немного больше правды и о Советском Союзе, – куда больше, чем этого хотели бы Гитлер и Геббельс. Они познали это в ходе войны.

– Я теперь знаю, – говорит Ротмайер – что у вас ликвидирована частная собственность, что многие ваши рабочие стали видными инженерами (он назвает имя Стаханова), а солдаты – маршалами – Ротмайр призносит имена Тимошенко и Буденного.

– Почему ж вы воюете против этой страны?

– Мне очень жаль, – произносит с невинным видом пилот, – что меня заставляют проливать кровь других людей. И тут его осеняет надежда на «тихую жизнь»: пожалуйста, он готов идти в лагерь для военнопленных, готов работать – и даже... читать книжки о Советском Союзе. Поистине, кротость и смирение, на какие способен только трус!..

Воспитанные для жестокости и насилия эти молодцы даже чтение книг считав для себя наказанием, с которым может примириться ради сохранения своей жизни. Карл-Йозеф Бергоф, командир самолета, признается, что он в 16 лет прочел книгу фюрера и тем удовлетворился. «Да еще кое-что Шекспира читал, но что, не помню». А при упоминании имени Гейне он пожимает плечами: «Фамилию эту никогда не слыхал»...

Таков он, ядовитый цвет гитлеровских молодцов, которые умеют только жечь и громить, грабить и убивать, – эта чудовищная смесь жестокости палача и заячьей трусости в минуты, когда справедливая карающая рука заносится над ними.

М. Мирлэ.