Васильев Борис Михайлович

Гончаров

Довгий Владимир Иванович

Игнатов

Коцеба Григорий Андреевич

Кударь Петр Сергеевич

Локтионов Андрей Федорович

Степанов Арсентий Иванович

Суравешкин Алексей Семенович

Фаткулин Фарит Мухаметзянович

Бару Илья Витальевич (автор)

Младший лейтенант И. Бару 

Сердце комиссара
// Сталинский сокол 23.02.1942

Название этого очерка, родилось после беседы с группой летчиков. Мы сидели в тесной землянке. Где-то глухо ухали орудия. Фронт был в 8 километрах от аэродрома. Вечерело. В землячке зажгли мигалку, и маленькое ее пламя, раздуваемое ветром от поминутно открываемых дверей, качалось, как маятник, из стороны в сторону. Комиссар встал из-за стола и сказал:

– Я, пожалуй, полчасика подремлю.

Он сделал шаг в сторону, потом остановился и спросил:

– Который час, Гончаров?

Все знали, почему задает этот вопрос комиссар. Хотя все возможные сроки для возвращения на аэродром Игнатова и Суравешкина уже прошли, комиссар, как и все мы, продолжал надеяться.

Высказывались десятки предположений о том, что могло случиться с Игнатовым и Суравешкиным. Большинство считало, что они вели бой, израсходовали горючее и где-нибудь сели (так оно и оказалось в действительности).

Потом разговор перешел па другие темы. Я попросил летчиков назвать главную, по их мнению, черту в характере комиссара или, точнее, что им больше всего в нем нравится. Летчики были очень недовольны условием, чтобы их мнение выражалось только одним словом, но в конце концов они согласились. Один сказал: «Бесстрашие», второй добавил: «Скромность». Из уст третьего мы услышали: «Сердце, большое комиссарское сердце».

В эту минуту открылась дверь, метнулось вбок пламя мигалки, и я увидел лицо комиссара. Он не спал. Подперев голову руками, он смотрел в одну точку. Его обычно спокойное лицо было перерезано морщинками, а в глазах – тоска, которая легко узнается, тоска, которая бывает у людей, потерявших близких друзей.

Сейчас, когда мрак спрятал, комиссара от других, он не скрывал, да и не мог, должно быть, скрыть своего волнения. Игнатов и Суравешкин не вернулись. Не вернулись два замечательных летчика, два молодых человека, с которыми он не раз бок о бок или, вернее, крыло к крылу, летал на врага.

Только секунду видел я лицо лежавшего на нарах комиссара, но в этот момент понял, что хотел сказать летчик. Да, у комиссара было большое сердце, в котором жила и большая любовь к людям, и преклонение перед своей отчизной, и неистребимая ненависть к врагам. За это большое сердце и любят летчики комиссара, любят сдержанно, как это у них всегда бывает, но глубоко.

Трус знает, что он трус. Он узнает об этом по частому испуганному стуку собственного сердца. Смелый человек даже не подозревает, насколько он храбр, его сердце всегда бьется ровно. Васильев, несомненно, тоже не подозревает о своей смелости, настолько он свыкся с ней.

Как-то на аэродром налетели «Мессершмитты». Комиссар приказал всем уйти в землянку, а сам пошел далеко в поле к флажкам на старте. Там он стоял один, обдуваемый колючей снежной пылью, и поглядывал то на часы, то на запад – с минуты на минуту должны были вериться с задания три «Чайки». На «Мессершмиттов» он ни разу не взглянул. Его не пугали пули, которые со свистом зарывались в сугроб. Комиссар боялся только одного – «Чайки» могут не заметить немцев, и те поймают их на посадке. Но все обошлось благополучно. «Мессершмитты», не причинив вреда, улетели. «Чайки» отлично произвели посадку, а комиссар вернулся в землянку, взял в руки коробку домино и сказал: «Ну, что ж, забьем!».

Когда-то Васильев был преподавателем математики. Сейчас он учит людей математике боя. Его большое комиссарское сердце подсказывало ему, как надо воспитывать летчиков. Он не уставал делать с ними по пять, а иногда и по восемь боевых вылетов в сутки. Бывали дни, когда комиссар буквально не выходил из самолета – там он ел, там подписывал документы, там спал. Его будили и говорили: «Товарищ комиссар, вам сейчас лететь». Он протирал глаза, встряхивался и отвечал: «звено готово? Где стартер?»

Запускал и взлетал.

Каждый его личный подвиг можно сравнить со страницей книги, по которой учились и воспитывались летчики. Однажды командующий предложил набрать добровольцев для полета на переправу через Днепр. Именно предложил, а не приказал, потому что летчику надо было взять с собой две тяжеловесные фугасные бомбы. Те, кто летали на «Чайках», знают, что это такое – две увесистые бомбы под плоскости. Вызвались лететь трое: батальонный комиссар Васильев, капитан Локтионов и лейтенант Довгий. На втором вылете они разбили переправу.

Капитан Коцеба рассказал о том, как Васильев водил их в штурмовой налет на аэродром. «Чайки» шли в сопровождении небольшой группы «ЛАГГ’ов». В воздухе их встретили шесть «Мессершмиттов». «Чайки» были доотказа нагружены бомбами и потому связаны в маневре и скорости. Если бы они повернули на запасную цель, никто не обвинил бы их в трусости. Но Васильев упрямо пробивался вперед. 40 минут дрались они с «Мессершмиттами». Голубой самолет Васильева подвергался самым ожесточенным атакам. Немцы, повидимому, поняли, что одним своим присутствием этот самолет вдохновляет остальных на бой. Они яростно старались его сбить или хотя бы заставить повернуть назад. И все-таки Васильев продолжал свой полет на запад.

Так в ходе боя «Чайки» подошли к цели, в ходе боя сбросили бомбы и уничтожили на земле 12 «Юнкерсов» и в ходе боя легли на обратный курс. Горючее было на исходе, и они думали только о том, как бы перетянуть линию фронта. Васильев сел в степи возле наших артиллерийских батарей. А «Мессершмитты», сопровождавшие его до самой земли, бессильно бесновались в небе.

Так Васильев учил летчиков храбрости и упорству.

И еще одно качество, такое важное в бою, воспитывал он в воздушных бойцах – всегда быть готовым притти на помощь товарищу, не оставлять его в беде.

Васильев возглавлял девятку «Чаек», ходивших в штурмовую атаку. На обратном пути куда-то исчез правый ведомый. Внимательно осматриваясь по сторонам, Васильев терялся в догадках – что могло случиться. Вдруг он увидел, что левый ведомый вышел вперед, покачал крыльями, резко спикировал и снова стал на свое место. Васильев понял и посмотрел вниз: у опушки небольшого леска на животе сидела «Чайка». Очевидно, товарища подбили. Надо выручать.

Васильев спустился ниже. Он уже принял решение. «Чайка» сидела на немецкой территории в двух километрах от линии фронта. Совсем близко рвались снаряды, суетились на земле маленькие фигурки немцев. Ровно билось сердце комиссара. Осторожно отжимая ручку, он повел машину на посадку. Надо было спланировать и рассчитать дистанцию на посадку так, чтобы самолет остановился как раз на опушке у своего раненого собрата. Голубой самолет Васильева закончил свой пробег как раз на опушке леса.

Комиссар выскочил из машины. Никто не встречал его. «Чайка» с пробитыми плоскостями одиноко стояла на земле. Летчик, повидимому, успел уйти.

Комиссар поднял голову: совсем низко над ним промчался майор Фаткулин. Он прикрывал Васильева с воздуха. Фаткулин положил машину в глубокий вираж, высунулся из кабины и свирепо махнул рукой: взлетай!

Васильев расстегнул комбинезон, с трудом вытащил из брючного кармана коробку спичек. Он взлетел, оставив внизу пылающий костер: это было все, что осталось врагу от нашей «Чайки».

Таков батальонный комиссар Борис Васильев. Родина, за которую он сражается, присвоила ему звание Героя Советского Союза. И не только это было наградой комиссару. Звание Героя Советского Союза присвоено и многим из тех, кого он сквозь густые разрывы зениток и кордоны немецких истребителей мужественно водил на вражеские колонны.

В день, когда радио принесло на маленький полевой аэродром радостную весть, в воздух, как всегда, поднялась шестерка «Чаек». На запад летели Герои Советского Союза капитан Коцеба, лейтенант Кубарь, сержант Степанов. А впереди них летел человек с большим сердцем, крылатый сталинский комиссар Борис Васильев.

Младший лейтенант И. Бару.
Юго-Западный фронт.