Муратов

Корсун Иван Иванович (автор)

Иван Корсун 
// Сталинский сокол 23.02.1943

«Летите, убивайте германца!»

Позади остались Ильмень-озеро, древние реки Ловать и Полисть, Шелонь, позади осталась фронтовая линия. В ночной синеве исчезали сигнальные огня легкого бомбардировщика. В последний раз я помахал пилоту – лейтенанту Муратову своей шапкой и, вскинув на плечо мешок с сухарями и солью, пошёл к просёлочной дороге.

Вот они, наши родные места, занятые врагом, о которых мы так часто с тревогой и тоской вспоминаем в окопах и землянках фронта. Лесными просеками, тропинками, степью в простом крестьянском полушубке я хожу мимо вражеских гарнизонов из хутора в хутор, из села в село. Я иду ощупью, как ходят в тёмную ночь, иду осторожно, точно по заминированным военным дорогам.

В этих краях Ленинградской области вот уже второй год властвуют чужеземцы. Война прокатилась здесь давно, и все же здесь страшно. Лучше выстрелы, чем эта чуткая, немая тишина. За ней скрываются и мертвый покой погоста, стон наших седых матерей, плач ребенка, вопль и отчаяние наших девушек.

Мёртвая неподвижность, уныние – на искалеченной земле. Я вижу женщин, стариков и детей, полураздетых, с котомкой за плечами. Тяжелой походкой они плетется по дорогам вслепую. Это немец выгнал под открытое небо русского человека. Я вижу, как на ветру трепещут пожары. Это немец поджег дом, в котором начались жизнь и любовь русского человека. Я слышу свист костяных стэков, звон цепей, глухие удары приклада. Это немец бьёт русского человека.

В тот день я пробирался в один из вражеских военных гарнизонов. Свернув с дороги, пошёл в лес и здесь, в гуще его, увидел этот лагерь голодных. Среди сосен стояли шалаши, сделанные из веток. У каждого из них тлели остатки костров. У крайнего шалаша на толстом суку сосны висела детская люлька, покачиваемая ветром. Старуха, сухая, тощая, повязанная куском голубой клеёнки, прикрывала, её ветками.

Я вошёл в шалаш. Посередине тускло горел костёр. В углу на сене лежала женщина. Возле неё стояла девочка, опухшая, в синем платьице, с распущенными чёрными косичками, седой старик в лаптях, в холщёвых портках, в белой рубахе в красную клетку, тонкий, как жердь. Они стояли молча и не обратили внимания на мой приход. Вероятно, им было всё равно, кто вошёл в их шалаш.

– Дядя пришёл, – склонившись над постелью, наконец сказала девочка, – мама, проснись.

Детский голос разбудил женщину. Она слабо приподняла голову, затем в бессилии вновь её опустила и, протянув вперед руку, тихо спросила:

– Антоша пришел... с войны?

Что можно было сказать женщине об ее муже Антоше, бойце? На каком он фронте?

Выдавливая слова, женщина в бреду продолжала говорить что-то непонятное, бессвязное.

А потом послышался протяжный вздох. Она смолкла – скончалась.

Зарыдала девочка. Я со стариком вышел из шалаша.

– Так каждый день, – присев на пенёк, проговорил старик, – бабы отдают богу душу. На этой неделе герман сжёг нашу деревню Семеновщино. Двадцать душ убил. Живые убежали в лес, сюда. Теперь, как видишь, умирают люди от голода. Как мухи осенью... Хлеба-то нет, а молотый мох – дрянь. Разве можно прожить на нем человеку? Желудок он когтями давит.

Я заговорил со стариком о германцах о борьбе, о жизни. Нашу беседу внезапно прервал шум авиационного мотора, далёкий, гулкий. Он становился всё слышнее. Мы посмотрели в небо над лесом. В голубой синеве пролетала эскадрилья наших скоростных бомбардировщиков. Женщины выбежали из шалашей на опушку, стали всматриваться в силуэты краснозвёздных самолётов. Они махали руками, платками, поднимали над головой своих детой.

– Родные орёлики, – проговорила дряхлая старуха, повязанная куском голубой клеёнки, – хоть бы покружились над нами и то бы легче стало на душе... А то спешат. Видно, некогда. Ну, летите, убивайте германцев проклятых.

Много дней бродил я по глубокому тылу противника. Я видел там, какой любовью окружают порабощенные немцем советские люди лётчиков, связывающих временно оккупированные районы с нашей страной. Если бы ты знал, пилот, как ждут тебя здесь люди! Днём и ночью они с надеждой смотрят в небо, и глубокая радость для них увидеть в нём знакомые очертания родных самолётов, услышать гул их моторов.

Наши люди хотят, чтобы каждая бомба, каждый снаряд и пуля попадали прямо в немцев. В село Яски однажды приехало около сотни немецких солдат. Выгнав крестьян в лес, немцы расквартировались по домам. Вскоре по заявке партизан сюда прилетели два наших бомбардировщика. Они разбомбили вражеский гарнизон, похоронили под развалинами десятки солдат. После бомбардировки крестьяне вновь возвратились в свою деревню. К нашим партизанам подошла пожилая женщина.

– Много немцев моём доме убило? – спросила она.

В эти минуты она не думала о том, что её дом сгорел. Полная ненависти к германцам, она побежала считать их трупы.

Советские леди, находящиеся в немецкой неволе, глубоко переживают неудачу, которая постигает иногда наших лётчиков. Гибель лётчика в воздушном бою они воспринимают как свое личное горе, оплакивают, свято оберегают память о небесном герое.

В зимнее морозное утро тропинка привела меня в заснеженный полистовский лес. В нём я увидел одинокую могилу. Невысокая, она возвышалась на опушке, любовно убранная, обнесенная зелёными сосенками. На обелиске, сделанном из дерева, я прочёл надпись, выжженную калёным железом: «Неизвестный герой-лётчик, погибший в бою с немцами пятнадцатого августа 1941 года. Слава ему!».

Крестьяне соседней деревни рассказали историю этой могилы. В одном из воздушных сражений с немецкими истребителями, происходившем над полистовским лесом, наш лётчик был подбит и разбился. Старуха Мария Петровна Немчикова подобрала его останки, сама вырыла на опушке могилу, похоронила пилота и заставила своего внука сделать на ней надпись. Сын Немчиковой – на фронте.

С тех пор солдатская мать часто навещает могилу неизвестного лётчика, будто бы здесь похоронен её единственный, неповторимый сын.

Иван Корсун.