Пучков Ваня

Рябошапка

Нагорный Семен Григорьевич (автор)

С. Нагорный 

Пакет
// Сталинский сокол 03.04.1942

Рассказ

Сначала вызвали в штаб фронта командира полка. Я как раз в этот день дежурил, а телефонограмма прошла через меня. «Немедленно к командующему...» – было там сказано. Наш майор переменил шлем на фуражку и помчался в город.

Не прошло и часа, слышу стукнула дверца автомобиля. Только я вскочил, а командир уже влетел в землянку и, буркнув что-то насчет чертовой мамы и темноты, исчез за перегородкой военкома. Минут через пять зовет:

– Оперативный дежурный!

Когда я вошел, военком оправлял койку, на которой отдыхал после ночного вылета.

– Собрать весь летный состав, – приказал командир. – Разбудите, если кто еще спит...

Вскоре мы стояли перед командованием полка, и каждого разбирало любопытство о причине такого сбора.

Но командир встал и об’яснил, в чем дело. Я не помню дословно, что он говорил, но смысл был вот какой:

– Необходимо доставить пакет в собственные руки командира группы, которая действует во вражеском тылу. От того, попадет ли пакет по назначению во-время, зависит не только жизнь тысяч людей, но и успех той операция, что начата сейчас войсками фронта. Приказано одному из летчиков нашего полка вылететь в район действия группы, оставить самолет в воздухе, приземлиться с парашютом, разыскать адресата и вручить ему пакет...

Когда майор говорил, слышно было, как потрескивают в печке березовые поленья.

Командир помолчал, потом добавил:

– Важность задания понятна, если идут на то, чтобы пожертвовать боевой машиной. Нашему полку – честь и доверие... Теперь: кто пойдет? Об опасности говорить не буду. Желающие – шаг вперед!..

Нужно сказать, что землянка у нас невелика. Вдоль стен устроены нары. Мы стояли так, что лево — и правофланговые упирались коленями в нары и только середина шеренги имела перед собой свободное пространство. Поэтому получилось следующее: стоявшие посередине сразу шагнули вперед, а те, кто был по концам, не могли этого сделать, и они начали настойчиво теснить средних, добиваясь своего при помощи локтей и плеч. Те – не пускать. Все это молча, потому что – строй. Мне удалось перекинуть ногу через угол нар, и оставалось только, чтобы за одной ногой последовала другая. Но куда там! Надвинулась чья-то широченная спина, и я сел как бы верхом, оседлав угол нар, боком к командованию. В эту минуту кто-то пропел: «Граждане, не толкайтесь, вагон отправлен!..».

Тогда мы увидели, что комиссар и командир переглянулись и рассмеялись. Комиссар притянул к себе майора за ремень и что-то шепнул ему. Тот закивал: согласен, мол.

Военком вышел вперед. Медленно переводя взгляд с одного на другого, он каждому из нас заглянул в глаза, и мы видели, что комиссар уже не смеется. Во взгляде его была серьезная доброта.

– Все ясно, товарищи, – сказал он. – Тут у нас с командиром получился известный недоучет. Можно разойтись... Командование решит, кому пойти.

И мы разошлись...

Теперь я должен пояснить, что за человек Ваня Пучков.

Есть люди, у которых все получается хорошо и красиво. Станет такой парень играть в волейбол, и покажется, что он заранее знает куда полетит мяч, будто мяч заодно с ним и так и липнет к его руке. Или танцы. Другие наморщатся, глаза сделают сосредоточенные, прямо трудятся в поте лица, а ноги ходят все невпопад, как чужие. А этот легко, весело идет под музыку, сам улыбается своей девушке или что-нибудь ей нашептывает, и поглядишь – не он под музыку ходит, а музыка за ним поспевает, словно он ведет ее за собой... То же самое пилотаж. Когда такой летчик делает фигуры или заходит на посадку, все другие любуются и говорят: «Красота!»... – В чем тут секрет? – думаю я иногда. И прихожу к выводу: талант!

Все это можно сказать о Пучкове. Его любят. «Наш Ваня опять сегодня фрица сбил». «От нашего Пучкова не уйдешь», – так говорят о нем.

А Ванечка имеет 180 сантиметров роста, и интендант плачет горькими слезами, когда надо ему выдать что-нибудь из обмундирования. Бас у Вани такой, что шум мотора на старте не может его заглушить, если понадобилось Ване окликнуть техника.

Кстати, о пучковском технике. Фамилия его Рябошапка. Вам эта фамилия ничего не говорит?.. Напрасно! Не буду распространяться, скажу только, что Пучков с Рябошапкой составляют такой экипаж, о котором надо писать книги или стихи.

В общем, никто из нас не удивился, когда выяснилось, что командование полка решило доверить пакет Пучкову. Другого решения как будто и не ожидали, хотя каждый не только был готов взять на себя выполнение задания, но и хотел этого.

Вечером я сдал дежурство и ушел в общежитие отсыпаться. Заснул, как в яму провалился, но вдруг проснулся от шума голосов. Голоса доносились из того угла, где стояла койка Пучкова, и я догадался, что он собирается к полету, для которого выбрали предрассветный час.

– Это понятно, по-владимирски на «о» басил Пучков. – Жалко ее. Что говорить, и мне ее жалко, и майору, и командующему тоже мало радости такую машину под откос пускать... Однако необходимость...

Минуту или больше никто не отвечал ему. Потом, как и следовало ожидать, возник голос Рябошапки, нежный тенор, которым он так хорошо умел петь тягучие украинские песни про Днипро и про вербы и в котором теперь слышны были слезы.

– Нет, скажить мени, товарищ лейтенант, она вас пидводила?.. Изменила вам хоч один раз?

– Не подводила, – отвечал Пучков.

– Ни на взлете, ни на посадке? – допрашивал Рябошапка. – Ни в бою, ни в преследовании противника?.. Ни днем и ни ночью?..

– Нет, нет, – успевал вставлять Пучков.

– Так чего ж ее губить! – патетически воскликнул техник, и наступило молчание.

– Эх, нельзя же так убиваться!.. – произнес, наконец, Пучков.

– А кто убивается?.. Може я убиваюсь?! – возмутился Рябошапка. – Та ну ее к бису, ту машину!..

Пучков что-то отвечал ему. Я не стал более вслушиваться, укрылся с головой и заснул.

Но не надолго. Опять меня разбудил голос Пучкова. Лейтенант громыхал:

– Довольно, товарищ воентехник... Обсуждать здесь нечего: приказ есть приказ!

– Ну да, я ж кажу: приказ есть приказ, – уныло подтвердил Рябошапка.

И в третий раз они разбудили меня, уже уходя из общежития.

– Пойдешь работать на «Семерку» – говорил Пучков. – Хорошая машина...

Рябошапка только вздохнул.

Они ушли. Я вспомнил, с каким заданием летит сегодня Пучков, и сон окончательно оставил меня. В окно голубыми пятнами входил рассвет. Живо вскочив с постели, я оделся и поспешил на аэродром.

Оказалось, что не одному только мне захотелось проводить Пучкова. Тут был весь полк. На старте стояли, конечно, только те, кому это полагается, но по краям поля в полумраке маячили фигуры всех друзей нашего Вани.

Мы видели, как протянул командир полка Пучкову пакет и как тот спрятал его на груди. Потом командир и комиссар пожали летчику руку.

– Не скоро теперь увидим Пучкова, – сказал кто-то из нас, когда самолет сначала разогнался по укатанному снегу, а потом повис на секунду в розовом предутреннем тумане и растаял в нем.

Аэродром опустел. Только на куче чехлов посреди поля остался сидеть техник Рябошапка. Странно: он, как всегда, но привычке, ожидал возвращения своей машины – ведь боевой полет истребителя недолог.

Днем я увидел Рябошапку около «Семерки». Он орудовал перкалем и эмалитом, залечивая раны, полученные самолетом во вчерашнем бою. Только что я хотел спросить, привык ли он уже к новой машине, как вдруг он опустил банку с краской на снег и прислушался.

Это еще не был шум мотора, только приближение шума, едва уловимое гудение. Но как технику не услышать гул машины?.. Через несколько секунд и я понял, что к нашему аэродрому летел самолет. По скорости, с которой нарастал шум, можно было уже догадаться, что летел истребитель. Мы переглянулись с Рябошапкой. Все наши самолеты были на месте. «Фриц?»... – подумал каждый из нас.

Еще полминуты, и над аэродромом, над нами с ликующим музыкальным гулом неслась машина. Она с изяществом ласточки прошла у самой земли и, как бы играя, взмыла вверх, чтобы сделать посадочный круг. Что-то в этой манере показалось мне знакомым, но Рябошапка, тот схватил меня за руку и проговорил:

– Это... моя машина... Пучков прилетел!

Короче говоря, через несколько минут мы все смотрели, как вылезает из своего самолета Пучков. Мы смотрели на него с недоуменным и тяжелым чувством. Очень редко в нашем полку случалось, чтобы кто-нибудь вернулся, не выполнив задания. Но не исполнить такой приказ, какой дали Пучкову, – этого просто нельзя было понять.

Командир и военком стояли у стартовой дорожки. Майор застыл в положении «смирно», когда к нему приблизился Пучков.

Ваня заговорил, и мы тревожно ловили каждое слово его рапорта.

– Товарищ майор, – сказал он, – Докладывает лейтенант Пучков. Вылетел в 6.35 с пакетом для вручения командиру особой группы. В 7.20 был над указанным районам. Видимость 3—4 километра. Местами снегопад...

Майор резко шагнул вперед.

– Где пакет?.. В каком месте у вас была вынужденная посадка?

– Посадка была, но не вынужденная, товарищ майор, – отвечал Пупков. – Пакет вручен.

Мы все поняли. Мы, кажется, только в эту минуту по-настоящему поняли нашего Пучкова. Этот парень мог не продолжать рапорта, и мы могли не слушать его рассказ. Значит, он посадил где-то там, в тылу у немцев, самолет, разыскал командира группы, отдал пакет и вернулся домой лётом, на своей машине.

– Жалко было пускать самолет под откос, – басил Ваня.

Рябошапка, так, так, официальная часть окончилась, совершил нечто необ’яснимое: он подкинул в воздух свою ушанку, сделял головокружительное антраша на одной ноге, поймал свой головной убор, напялил его и, видя, что несколько человек недоуменно смотрят на него, пояснил с уморительной гримасой:

– Приказ есть приказ, товарищи... Зрозумили?

И побежал к своему самолету.

А мы окружили нашего Ваню, и он нам нехотя сообщил некоторые подробности о своей экспедиции. Но о том, как он в темноте искал и нашел площадку, о том, так рассчитал и сделал посадку среди берез и сосен, о том, так бродил со взведенным пистолетом в чаще, как нашел своих, – об этом нужно рассказать отдельно.

С. Нагорный.