Нагорный Семен Григорьевич (автор)

Пучков

Рябошапка

С. Нагорный 

Дальше на запад
// Сталинский сокол 24.04.1942

Рассказ

– Далась тебе эта Варваровка, – буркнул капитан, наш начальник штаба.

Все же он вытащил из планшета и расстелил перед Пучковым пятисотку – ту подробнейшую карту, на которой ежедневно рисовал цветными карандашами наземную обстановку.

– Борьба за населенный пункт В., – начал он тоном официального доклада, – приобретает все более ожесточенный характер. Трижды в течение прошедших суток наши войска переходили в атаку...

Пучков навис над картой.

Каждый день мы получали из высшего штаба информацию о наземной обстановке. Собственные наши наблюдения с воздуха дополняли картину. И каждый день начальник штаба работал большой резинкой, счищая с карты вчерашний карандаш, а затем выводил новую извилистую линию переднего края. Широкая, расплывчатая полоса – след многих стертых линий – осталась на карте, к востоку от фронта. Но в Варваровке, которой особенно почему-то интересовался мой друг Ваня Пучков, все еще были «они».

Если случалось кому-либо слетать на прикрытие наступающей пехоты в район Варваровки, Пучков был неумолим в расспросах.

– Постой, парень, не торопись, – сердито «окал» он, – докладывай точно... Подошли наши к выгону?.. Там за оврагом – рощица, чья она?..

И как бы ни был подробен рассказ товарища, Пучков досадовал:

– Хорош из тебя наблюдатель... Ворон ловил... Король воздуха!

Мне уже приходилось рассказывать историю с пакетом, который нужно было доставить командиру особой группы, действовавшей в немецком тылу. Это было с месяц назад. Решили, что Пучков покинет самолет и, приземлившись с парашютом, разыщет адресата. Но он не захотел губить машину и каким-то образом, я бы сказал – чудом, совершил в полумраке посадку на лесной поляне, нашел командира, вручил ему пакет и, ко всеобщему удивлению, прилетел на аэродром в тот же день...

Вытянуть из него подробности этого приключения ни тогда, ни позже не удавалось, но я помнил, что пункт, который был указан Пучкову, находился в районе Варваровки. И, естественно, я спросил его:

– Что ты оставил в этой Варваровке?

Отойдя от карты, Ваня очень серьезно посмотрел на меня и вымолвил, думая о чем-то своем:

– Действительно... Я там оставил...

Но больше – ни слова.

Как-то, возвращаясь с аэродрома после полетов, мы увидели санитарную машину, застрявшую по оплошности водителя в придорожной канаве. «Раз-два, взяли!» – и злополучная машина была нами водворена на шлях. Пучков, тот попросту взялся за колесо и без особых усилий поднял свой край. То же самое мы с другой стороны сделали втроем.

В распахнувшуюся дверцу автобуса смотрел из нас раненный в руку пехотный лейтенант.

– Летчики? – спросил он, почему-то улыбаясь.

– Точно, – подтвердил Пучков, – авиаторы, – и протянул раненому открытый портсигар.

Мы разговорились. Лейтенант назвал Варваровку. Пучков насел на него с расспросами.

– Сопротивляются, – рассказывал раненый. – Прыгают, как рыба на сковородке. Горячо! Теперь им некуда деваться: партизаны оседлали дорогу...

Упоминание о партизанах вывело нашего Пучкова из равновесия. Он втиснул широкие плечи в дверцу автобуса и бубнил, по рассеянности открывая и закрывая перед лейтенантом портсигар, хотя тот давно уже закурил вторую папиросу.

– Чей там отряд? Много ли партизан? Крепко ли дерутся? Про женщин в этом отряде не слышно?.. – все это надо было ему зачем-то знать.

Но, увы, лейтенант сообщил уже все, что знал о партизанах и

– Будьте здоровы, товарищи, спасибо за курево!..

Санитарная машина тронулась и пошла.

Мы расселись в своем автобусе. Пучков лениво устроил свое большое тело рядом с водителем и всю дорогу, пока ехали домой, молчал.

Прошло еще несколько дней. Мы работали с конницей, совершавшей рейд на левом участке фронта, далеко от Варваровки. Однажды, сообщая нам перед вылетом наземную обстановку, начальник штаба произнес:

– Таким образом Варваровка остается теперь восточнее переднего края...

Меня никогда в жизни не обнимал медведь, но я очень живо представляю себе это ощущение после того, как побывал в лапах Пучкова. Обрадованный, лукаво улыбающийся, он так стиснул меня, когда мы вышли из землянки, своими руками в меховых крагах, что я смог только пискнуть, как воробей.

Получив свободу, я потребовал об’яснений:

– Что у тебя в этой Варваровке, скажешь ты или нет, в конце концов?!

– Когда вернемся! – крикнул Пучков, пускаясь бегом к своей машине, готовой, как и моя, к боевому вылету.

Когда мы вернулись, он пошел к командиру полка и попросил отпуск на сутки, чтобы с’ездить в Варваровку. Ему разрешили. Он должен был выехать на рассвете попутной машиной. Половину ночи мы проговорили с ним. Пучков никогда не был так словоохотлив. Он рассказывал о Варваровке.

* * *

В кратких чертах с Ваней произошло следующее. Вылетев перед рассветом, после длинных об’яснений с техником Рябошапкой, который не мог примириться с тем, что их машина обречена на гибель, Пучков еще не знал, удастся ли ему сохранить самолет. Хотелось ему этого не меньше, чем технику.

Когда он подлетал к тому району, который был целью полета, утро вступало уже в свои права. Он различил лес, и снежную впадину речки, и смутные контуры селения. По карте Пучков знал, что то была Варваровка.

Он стал снижаться, зорко наблюдая за воздухом и землей. Ни справа, ни слева, ни сверху, ни снизу – никого. Он был один в воздухе, а на земле все спало.

Борясь с искушением, он постарался представить себе, какие соображения продиктовали командованию мысль о необходимости покинуть самолет в воздухе.

Первое: посадочных площадок в этом районе нет; машина разобьется, летчик будет ранен или погибнет, пакет сгорит или же попадет в руки врага.

Второе: даже в случае благополучной посадки она будет замечена противником; летчика убьют или раненого возьмут в плен. Пакет?.. Хорошо, если его удастся во-время уничтожить.

Плотный пакет, прошитый суровой ниткой и скрепленный сургучом, лежал у него на сердце. Пучков чувствовал его телом.

Ему оставалось проверить парашютные лямки, придать машине нужный наклон и выпрыгнуть.

Но он не сделал этого. Он повел самолет на посадку. Необыкновенная уверенность в успехе была теперь в нем.

Правая плоскость чиркнула по каким-то веткам. Поляна, которую он выбрал, была коротка, но она имела наклон, и этим воспользовался Пучков: он сел так, чтобы машина шла в гору, теряя скорость.

И первое, что он увидел, выпрыгнув из кабины, был ствол автомата, направленный ему в грудь.

А над автоматом сверкали два голубых глаза и, как флажок, колыхалась на ветру заснеженная девичья чолка.

– Подымите руки! – сказала девушка.

Голос ее звенел очень строго, но Пучков улыбнулся, подчиняясь приказу.

Когда же ему удалось убедить девушку, что он в самом деле советский летчик, они углубились в лес. Пучков сказал, что сделал здесь вынужденную посадку.

– Куда же вы теперь идете? – спросила девушка с лукавой улыбкой.

Оказалось, что его ждали. По всей округе были расставлены посты наблюдения. Но никто не думал, что он посадит машину в лесу.

– Почему вы не прыгнули с парашютом, побоялись?

– Угу, – подтвердил Пучков.

Через полчаса его ввели в блиндаж.

– Где пакет? – спросил майор с артиллерийскими петлицами.

– Мне нужен командир с седой бородой, – отвечал Пучков.

Такова была инструкция.

Командир с седой бородкой клинышком оказался пехотным полковником. Он приподнялся на носках и расцеловал летчика в обе щеки.

– С нами останетесь?

– Никак нет, сегодня же полечу домой.

У полковника брови подскочили вверх. Потом, когда Пучков об’яснил, он посмотрел на него внимательными, добрыми глазами.

– Чорт вас дери, летчиков!.. Недаром, значит, девушки предпочитают авиацию. Правильно я говорю, Марина?

Пучков уже знал, что Мариной зовут девушку, которая его привела. Она стояла у входа, положив руку на автомат.

– Как хлопнет ресницами, как поглядит сердито сперва на полковника, потом на меня! – описывал Ваня. – На обратном пути я об’яснил ей, конечно, что таких взглядов боюсь больше, чем автомата... Она не поверила.

Короче говоря, тех нескольких часов, которые Пучков провел в районе Варваровки, оказалось как раз достаточно. Влюбился Ваня весь, от унтов до шлема.

Как он взлетал с поляны, ему не хотелось даже и рассказывать.

– Ты вот что представь: я улетаю, через час буду на своем аэродроме, в безопасности, а она, Маринка, девушка, остается в лесу, а вокруг немцы; и она остается с автоматом, она будет драться, она – боец партизанского отряда, который помогает особой группе полковника... Представляешь? Когда отрывался, видел: она стояла у березки с автоматом на груди, по колени в снегу, и руку подняла – со мной прощалась. Поверь, в эту секунду почувствовал: вот самое красивое из всего, что в жизни встречал, и самое, понимаешь ли, дорогое...

* * *

Рано утром Пучков вышел на шлях и вскоре помчался в попутной полуторке, которая шла к Варваровке.

Вечером он вернулся. Того оживления, которое было в нем до от'езда, уже не осталось. Оказалось, никого в Варваровке он не нашел. Деревня была выжжена немцами на три четверти. Колхозники сходились по одному на свои пепелища. Житейское горе было свежо.

Пучкову все же повезло. Артиллерийский майор узнал в нем посланца из штаба фронта.

– Наша группа закончила операцию. Вот подсчитываю трофеи, – он показал рукой на торчащие из-под снега орудийные стволы и танковые башни. – Вы спрашивали о партизанах? Этот отряд перешел дальше, на запад, в глубину расположения немцев. Теперь он действует в районе К...

С этого дня Пучков так же пристрастился к Кириловке, как раньше к Варваровке. Снова пошли расспросы, бесконечное изучение карты...

– Кириловку вот-вот наши возьмут, – сообщил он мне однажды.

– Не сомневаюсь. – ответил я. – Но что будет, если Марина с отрядом перейдет и от Кириловки дальше на запад в тыл немцев?

Пучков задумался.

– Все равно я найду ее, – сказал он, – не завтра, так через три месяца... Одним словом, самое позднее – когда не будет у немцев тыла... и фронта, конечно. Подожду, – очень серьезно и как-то упрямо добавил он.