Голубев Виктор Михайлович

Дмитриченко

Воеводин Всеволод Петрович (автор)

* * *

Принадлежность:

58 гв. шап

Всеволод Воеводин  
// Сталинский сокол 15.04.1944

Герой-штурмовик

Он начал войну в бомбардировочной авиации и вскоре перешел из нее в штурмовую. Это − не просто пересесть с одного самолета на другой. Не умаляя всей сложности работы на бомбардировщике или на истребителе, надо прямо сказать, что работа в штурмовой авиации требует от летчика особых качеств.

В штурмовку авиации Голубев показал себя исключительным мастером. Человек нашел свое место, силы, заложенные в нем, раскрылись полностью.

Как, с каким блеском сочетается в Голубеве пилот и штурман, как он дерется и побеждает, лучше всего об'яснит один случай. Точнее, два случая, два боевых вылета, по времени разделенные промежутком около года.

Однажды он летал на занятий немцами железнодорожный раз'езд фотографировать местность. Три «Мессершмитта» напали на него тогда, не помешав, однако, выполнить задание. Он сфотографировал магистраль, домики возле платформы, рощу поодаль от железнодорожного полотна. И уже сверх задания сбил одного из «Мессершмиттов», после чего два других оставили его в покое.

Немцы стреляли неточно. Отсутствие киля и дыры на плоскости голубевского самолета, приземлившегося на своем аэродроме, все-таки нельзя было назвать peзультатом абсолютно точной стрельбы. Это особенно примечательно для сравнения с тем, что произошло примерно год спустя на том же самом железнодорожном раз'езде.

...В тот день Голубев получил задание вести на раз'езд свою шестерку. Имелись данные о том, что в район раз'езда противник выдвинул танковые резервы. В приказе, полученном Голубевым, подчеркивалось, что танки на исходных позициях тщательно замаскированы и что в районе их сосредоточения вероятно патрулирование вражеских истребителей.

Погода не благоприятствовала операции, утро было туманное. Тем не менее Голубев отказался от наиболее простого курса вдоль полотна железной дороги. Свою группу он повел под углом к дороге в расчете на большую внезапность нападения. При этом железнодорожный раз'езд у него оставался влево, с левого же разворота всегда выгоднее производить первую атаку.

За две с половиной минуты от цели штурмовики легли на боевой курс. Голубев приказал в ларингофон приготовиться к атаке. Но раз раз'езд был безлюдным. Летчики видели невзрачные домики, расположенные близ железнодорожного полотна, палисадники, склады, сараи, − вот и всё. Танков на раз'езде не было и в помине.

Голубев бросил свой самолет в пике прямо на эти дома. Он помнил: год назад их было три, а теперь несколько десятков. Вряд ли немцы за год отстроили здесь целый поселок.

В кустах стояли бензозаправщики. Один точный удар, от которого запылает бензин, и, независимо от того, удастся ли его «ребятам» перебить все танки до единого или некоторые уцелеют, они всё равно не сдвинутся с места.

Голубев атаковал бензозаправщики.

В то время, когда он уже вышел в атаку, стрелок его предупредил, что в воздухе появилось четырнадцать истребителей противника. Голос стрелка звучал смущенно. Истребители первым делом шли на штурмовик, действовавший в одиночку.

Маневр немцев был прост: взять штурмовик в «двойные клеши» − спереди и сзади сверху.

Маневр Голубева был куда сложней: он, как ни в чем не бывало, продолжал атаку. Да, просто продолжал атаковать бензозаправщики.

Четыре «Фокке-Вульфа» навалились на него с хвоста. Они ударили из всех своих пушек. Этого Голубев и ждал. Именно в тот самый момент − в четверть секунды, в одну восьмую секунды, когда первые снаряды прошли мимо него, он вырвался из-под огня крайне изящной фигурой. Немецкие снаряды прошли мимо и разорвались на земле, в кустах, где стояли бензозаправщики!

На этот раз, не в пример тому, как в его прошлогоднее посещение раз'езда, немецкие истребители били с точностью выше всяких похвал. И они не доставили огорчения гвардии капитану Голубеву. Бензин запылал.

Всё, что произошло дальше, уже не представляет особого интереса. Шестерка «Ильюшин-2», атакованная четырнадцатью истребителями, замкнулась в круг, и Голубев сбил один из истребителей, особенно назойливый, после чего другие стали осторожней, и так, оберегая друг друга с хвоста, штурмовики перелетели линию фронта.

Может быть, следует отметить еще одну подробность: пока четыре «Фоке-Вульфа» кружились над бензозаправщиками, охваченными огнем, и не могли понять, что, собственно, произошло, Голубев добавил к немецким снарядам еще несколько своих бомб, так сказать, для полной гарантии успеха. А уже потом пошел на соединение с остальными штурмовиками.

Полк долго обсуждал этот голубевский полет. Как всегда, мнения были разные. Сыграть в такую игру, чтобы немцы расстреляли собственные резервы горючего! «Случайность!» − говорили одни неуверенно. «Хитрость!» − говорили другие, восхищаясь. Третьи − и таких было большинство − судили правильно.

− Нет, не случайность, потому что у мастера не бывает случайностей. И не простая хитрость, потому что самый хитрый замысел ничего не стоит без выполнения. Это − хитрость, построенная на совершенном умении владеть собой и своей техникой. Это железный расчет победить, связанный с риском и самопожертвованием. Одним словом, это − героизм.

* * *

Стрелковый полк готовится форсировать реку. Операция начнется, как только рассветет. На востоке уже посветлели вода и небо, до первого броска осталось считанных тридцать-сорок минут.

Начальник штаба полка негодует у телефонного аппарата. Светает, а вы, чорт возьми, еще не представили данных ночной разведки! Что же ему глазами хлопать перед штурмовиками?

Далеко, на другом конце провода, на черной, снарядами перепаханной «ничьей земле», с ночи засел со своим наблюдателем командир разведывательной роты. Ширится заря. Два человека прижались к краю воронки и всматриваются в еще смутные очертания противоположного берега реки. Там тоже тишина и безлюдье. Но можно не сомневаться, такие же настороженные глаза, десятки глаз, неотрывно следят оттуда за тем, что делается по эту сторону «ничьей земли».

Вот − все. Так начинается утро, начинается современный бой.

Начштаба, обругав разведчика, еще не спешит выходить из блиндажа. У него еще есть время на несколько минут оторвать свои мысли от предстоящего боя. Возможно, что он думает о том, что в сущности жаловаться на разведчика у него нет оснований. Бойкому офицеру Дмитриченко девятнадцать лет, и у него четыре боевых награды. В беседе с командиром группы штурмовиков, которая действовала вместе с полком в предыдущих боях, начальник штаба даже однажды похвастал этим своим офицером. Да разве удивишь этого гвардии капитана, когда у него самого что ни пилот, то орел.

Возможно, что воспоминание об этой беседе с командиром группы штурмовиков начальнику штаба вовсе не неприятно. Операция полку предстоит серьезная, и легче на душе при мысли о том, что с воздуха обещана поддержка.

Между тем высоко встает заря. В стереотрубу на артиллерийском наблюдательном пункте уже отчетливо видна вся панорама поля боя. Там, на другом берегу реки, в рядах колючей проволоки встают одинокие столбы разрывов. Это еще не начало. Это батареи, приданные полку, начали пристрелку. Немцы, разумеется, не отвечают, молчат, чтобы не выдать своих огневых точек раньше времени.

Воздух пуст. Впрочем, далеко по ясному рассветному небу скользят две черточки − немецкий воздушный патруль, скользят и исчезают. Даже рева моторов не слышно за расстоянием. Последние столбы разрывов встают за рекой и опадают.

Еще десять минут благословенной утренней тишины, когда за полкилометра слышно, как рыба играет на реке и перекликаются проснувшиеся птицы. Десять минут тишины, сердцебиенья, нарочито спокойных улыбок и шуток, мыслей, цепляющихся за каждую мелочь перед глазами − колосок пшеницы на бруствере окопа, ползущий по прицельной рамке пулемета муравей, десять минут предельного напряжения перед броском в то, что начнется в конце десятой минуты.

Бой начали артиллерия и саперные части. Саперы первыми бросились к реке наводить понтоны. Танки, облепленные автоматчиками, прошли по дну глубокого оврага поближе к месту переправы. Но еще молчал противоположный берег, и только, когда основные силы пехоты устремились к реке, а добрая половина танков уже перешла реку, − немцы перестали играть в прятки.

Все, что происходило до этого, − разведка, пристрелка, артиллерийская подготовка, продвижение для броска через водный рубеж, − всё это еще в сущности не было боем. Да, не было боем, несмотря на то, что земля уже взлетала на воздух и благословенной утренней тишины не оставалось даже в воспоминании. События до сих пор развивались по плану, чужая воля не вмешивалась в их развитие. Бой начался именно теперь, когда другая сторона сказала свое слово. И теперь события развивались не так, как они были предусмотрены в замыслах командира полка и его начальника штаба (хотя в них и был, разумеется, допуск на непредвиденное), но так, как повело их столкновение двух враждебных друг другу замыслов.

Часть пехоты залегла под огнем, а те, что успели перебраться на противоположный берег, были встречены немецкими автоматчиками, которые появились из-за бугра. Девятка «Хейнкелей» разгрузилась прямо над переправой и не без успеха. Наши истребители опоздали, может быть, не больше чем на минуту, однако эта минута обошлась в дорогую цену. Три танка дальше реки не пошли.

Это уже превосходило допуск на непредвиденное. Положение осложнилось.

Начальник штаба приказал телефонистке соединить его с дивизией. Осколком разорвавшегося рядом снаряда убило телефонистку, однако телефонный аппарат не был поврежден. Бой шел всерьез, удача − на неудачу.

Подполковник сам соединился со штабом дивизии. Положение осложнялось. Немецкие батареи били упорно и точно. Они действовали по своему, еще ничем не нарушенному плану, их сосредоточенный огонь сводил на-нет все усилия следом за танками перебросить пехоту на противоположный берег.

Начальник штаба требовал штурмовиков, Чего они медлят?

Тогда раздалось в эфире: «Я − Голубев!», − и рация штаба полка повторила голос.

− Я Голубев! Укажите ракетами батареи.

Девятка «Ильюшин-2» еще была за километр от переправы. Стремительно приближаясь, ее командир уже разговаривал со штабом полка, уже вступил в бой.

Над лесом, откуда били немецкие батареи, повисли ракеты. Над хутором, над оврагом на том берегу реки рассылалось еще несколько зеленых огней. Немецкие минометчики и артиллеристы хорошо могли их разглядеть. Поняли ли они, что означают эти сигналы? Мало кто мог рассказать об этом после. Но нет сомнений, не один подносчик снарядов и наводчик на том берегу реки вобрал голову в плечи, когда над его головой разбрызгалось зеленое пламя. Это был недобрый знак. За ним приближалось то непредвиденное, что не учли в своих планах начальники штабов и командиры немецких частей, оборонявших реку.

Эго непредвиденное приближалось к ним низко над самой землей, угрожающим ревом глуша грохот артиллерийских разрывов и выстрелов.

Девятка штурмовиков описала широкий круг там, где только что взлетали и рассыпались ракеты. Заход был холостой, только тени самолетов скользнули по замаскированным немецким батареям, по каскам, по лицам солдат, прижавшихся к земле, которая уже не могла их защитить. И то, что эти вырвавшиеся из-за леса машины так спокойно и внимательно рассматривают их, прежде чем нанести свой удар, может быть, было страшнее самого внезапного удара.

Томительным и уничтожающим был штурм девятки черных самолетов. Оки «повисли над площадью», поочередно пикируя и прикрывая друг друга. Пятнадцать, двадцать пять, пятьдесят минут ходили они кольцом, с низким ревом припадая к земле. Под ними взрывались зарядные ящики, падали деревья, минометы и пушки разламывались на куски, живые искали защиты среди мертвых, и уже едко не вставали больше.

И по мере того, как взлетала на воздух земля, по которой кругом скользили тени черных самолетов, − реже вскидывались у переправы столбы воды и пулеметные очереди реже перебегали реку. По пояс в воде, вплавь, на челноках пехота подтягивалась на противоположный берег.

Пятьдесят пять минут пробыли штурмовики над целью. Пятьдесят пять минут назад над хутором, из-за которого били по переправе немецкие пушки, взлетел и сыпался зеленый огонек. И, может быть последней бомбой, ударившей в этот хутор, снова вернулась на переправу тишина. Щука опять плеснула у берега, раненый, подняв голову с травы, увидел что день попрежнему тих, и только удивился тому, как высоко стоит солнце.

* * *

«Штурмовая часть. Голубеву.

По показаниям пленных немцы в районе наступления наших частей имели большое количество артиллерийских, минометных и зенитных батарей. Успешным налетом штурмовиков, которых вел Голубев, подавлено 10 артиллерийско-минных батарей, три зенитных батареи, сожжено и рассеяно до двух батальонов противника, после чего наше соединение овладело укрепленной оборонительной полосой врага и заняло несколько населенных пунктов.

Имея хорошую поддержку с воздуха мы продвинулись и продолжаем продвигаться вперед.

Воины восхищены отличными действиями штурмовиков. Пехотинцы, танк и артиллеристы благодарят сталинских соколов за отличную поддержку с воздуха. Наземные войска шлют горячий привет доблестным войскам воздуха.

Хвала и слава сталинским соколам, таким, как Голубев, и самому товарищу Голубеву.

Смерть немецким оккупантам!»

Телеграмма, подписанная командиром Н-ского соединения, вечером пришла в часть Голубева. Тем же вечером в летной столовой офицеры гвардейской воздушной дивизии собрались за накрытым к ужину столом, и командир дивизии прочел cвоим офицерам только что полученную телеграмму. Но прежде он прочел другое.

Это был Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении гвардии капитана Голубева второй медалью «Золотая Звезда».

И тогда офицеры дивизии подняли первый тост за своего товарища − дважды Героя Советского Союза.

А потом полковник огласил телеграмму. И поднял первый тост за боевые успехи Голубева в первый день наступления. Тост за подвиги, которыми отвечают герои честь, оказываемую им страной.

...Подросток из ФЗУ, ленинградский слесарь, неопытный пилот, − трудно было тогда заглянуть в его будущее, предугадать его жизненный путь. Но в тягчайших испытаниях войны человек раскрыл все лучшее, что до времени таилось в нем, и будущее его теперь ясно. Там, впереди, все растущее мастерство, вся растущая слава и, наконец, тот ослепительный день, который приближают люди, подобные Голубеву, − день победы!

Всеволод Воеводин.