Богданов Митрофан

Рыбак Натан Самойлович (автор)

Натан Рыбак 
// Сталинский сокол 21.05.1943

Крылатая правда

Дорога эта была ему знакома. В тот год тоже стояла ранняя весна. Рваные клочья облаков сползали с уральских гор в ущелье, по которому проползала диковинная чугунка. Со страхом и восхищением ощущал тогда Митрофан Богданов железный грохот машины, увозящей его с каждой минутой все дальше и дальше от родной деревни.

В людской густоте третьего класса чувствовал Митрофан горечь несбыточности своей мечты. Тонули в синем дыму махорки лица пассажиров, безразлично звучали голоса, спорили о хлебе, о счастье, о скудном мужичьем житье.

Остроязыкий, вертлявый человечишко в синем картузе поучал:

– Всяк должен безропотно крест положенный нести. Дано тебе от бога – терпи, братец. Куды прёте – Сябирь... Сябирь... – язвил он и глумился, – счастье ползёте искать, ан, думаете, оно в Сибири на земле валяется. Дурачье!

Мужики молчали. Вздыхали. Стонала чугунка, вздрагивала. Митрофана за живое взяло. Он ведь тоже за счастьем в Сибирь ехал. Пшеницу продал, тёлку продал, копленные долгие годы деньги из-под пола вынул, вместе с Груней сосчитывали.

– Поезжай, – молвила Груня, – лошадь купишь беспременно. Бают, они там дешёвые. В горах ходют, в степи бегают, словно живность домашняя.

В далёкий путь пустился Митрофан с робкой надеждой. А вот лихой человек словами своими злыми, словно туманом, свет заволакивает. Кому верить? Мелькнула успокоительная мысль. Жадный, видать, человечишко. Нарочно народ отговаривает. Нечего кручиниться…

...Давно это было. Время замуровало этот день в памяти иными значительными событиями.

Какая жизнь прошла с той поры через Митрофанову душу! Множество событий то бередили её, словно рану, то тешили и ласкали.

Набедовался когда-то Митрофан. Это верно. А вот после Октября всё ладно пошло. Не пожалуешься. Бывало, конечно, хлебнешь кое-чего и нежеланного. Да жизнь жить – не ровное поле пахать. А воды, конечно, с той весны много утекло. Высеребрило время голову Митрофана.

...Бежит поезд вдоль уральских кряжистых гор. До города ещё ровно день езды. Времени подумать, потолковать – много. Да народ в вагоне весь свой. Мужики, бабы – соседи, одним словом.

На станции начальник вокзала даже сперва занервничал:

– Где я вам, люди, сразу столько билетов достану? Заранее хотя бы предупредили. Никак не могу.

– А ты, друг милый, нам вагон цельный продай, – посоветовал Митрофан. – Едем, друг милый, по государственному делу. Небось, газеты читаешь, аль радио слышал, говорено про наше дело. Город нам нужен, тебе по секрету сказать могу как бригадир, конечно...

И шепнул на ухо начальнику.

Ему, уходившему в свой кабинет, вдогонку сказал:

– Звони управлению, у них-де дело государственное. Уважат. Обязательно.

И уважили. Дали вагон. Купила делегация колхозная билеты. Тронулся поезд.

Митрофан Силыч сел, распоясался, поглядел в окно. Серые столбы ровно бежали вдоль пути.

– Город Н... – сказал вдумчиво и вздохнул. – Знакомый город. Ровно 27 лет тому побывал в ём.

Смешливая Анастасия Чуянова позвала:

– Эй, люди, сейчас бригадир наш сказ начнет. Угомонитесь, люди!

Закурил цыгарку Митрофан. Вспомнился ему давний день. Снова по той же дороге в чугунке, в тот самый город едет он. Но иные люди сидят рядом с ним, да и сам он иной. Не тот робкий, пугливый, неуверенный Митрофан Богданов. Знает хорошо он, что ждёт его в городе. Едет гостем дорогим, а не непрошенным. К своим людям едет. Одна у них с Митрофаном правда. За эту правду, может, в этот миг бой ведут сыны его Степан и Андрей. Разве мечтал о такой правде Митрофан в ту давнюю весну?

В тишине вагона раздался голос Анастасии Чуйковой:

– Сказывай уж, не томи...

– Скажу обязательно, други милые, скажу.

Сдвигаются плотнее колхозники. Глядит на них внимательно Митрофан. О давнем весеннем дне в чугунке ведёт свой рассказ он. Про неё говорит читаю, толково. И про то, как деньги с Груней копили, как тёлку продали, как впроголодь жили, и про чугунку, и про человечишку-купчишку в картузе форменном, и про то как в незнакомый город приехал и как горя в нем хлебнул.

– И купил я там, други милые, – говорит спокойным, ровным голосом Митрофан Силыч, – купил я там лошадь, а как ту лошадь к себе в Краёвр доставить – не ведаю. Чугункой не повезешь. Запрсчь бы в воз – воза нет. Порешил тогда верхом на ней в Краёво возвратиться. Путь далёкий. Да ещё горы да леса. Как бы не заблудиться. Люди добрые посоветовали: вдоль чугунки держись – не пропадешь. Послушался я, мешкать не стал. На последние рубли харч кое-какой купил себе и коню и в путь тронулся. Сел верхом, еду, словно не конь подо мною, а ковёр-самолёт. Души в ём не чаю. Представляю, как Груня-то моя обрадуется. Вот теперича и я – хозяин. Своим конём землю напашу, снопы с поля свезу. Одним словом, счастье мне привалило. Держусь я чугунки, как чорт свитки.

Дни идут, други милые. Счёт им потерял я. В одном селении на смех подняли. «Так, – говорят мне, – ты и до второго пришествия к себе не доберёшься. Чай, знаешь, верст-то сколько до твоего села, голова садовая?» – «Знаю», – отвечаю им и свой путь держу. Обида взяла меня горькая. На своём настою, думаю. Доеду. Корм давно кончился. Стал побираться. Себя не жалел. Коня жалко было. Сдружились мы с ним-то, словно с человеком. Иду с ним рядом, ласковые слова на ухо шепчу. Крепись, милый, ещё немного потерпи. Домой доберёмся, накормлю вдоволь, холить буду. Там Груня нас ждёт, сыночки – Степа и Андрюша. Любить тебя будут. Конь, словно человек, всё понимал. Прядёт ладно ушами, головой качает.

Ступаю рядом с конём, и думка моя всё вперед забегает. Вижу дом свой светлым, пашню доброй, богатой, жену и детишек здоровыми. И конь во дворе ржёт весело. И вся-то радость тихая, ясная мне – через него, через коня-то.

Стоптал я уже давно свои лапти. Сяду отдыхать. Конь пасётся. Я другие плетулаптн. «Дойдём», – думаю. И с болью гляжу на выпирающий рёбра коня.

И не дошли мы, други милые. Я дошёл, а конь, сёрдечный, вёрст за пять, до села родного упал. Не встал более. Груня ходила в поле глядеть на него. Сынки прибегали. Вон Митрыч помнит.

Седобородый Митрыч кивнул головой в ответ.

Но иному делу едет теперь Митрофан Богданов, колхозник из колхоза «Путь Октября», в большой город Н.

Перед от'ездом, как и в ту весну, с Груней советовались.

– Чай, мы Степовых не хуже, – сказала старуха, – трудодней у нас поболе будет. Товарищу Сталину коль писать, так уж про что доброе и дельное. Купи, старик, самолёт, да чтобы шустрый такой, крепкий, сам приглядись, выбери.

Хороший совет дала старуха.

Колхозники кто по два, кто по четыре деньгами складывались, а Митрофан решил: один куплю. Дело великое, доброе.

Поезд мчит быстро. Уже ночь чёрными крыльями своими накрыла степь, горы и леса.

Улеглись колхозники. Не спится Митрофану Богданову. Всё о завтрашнем дне думает, о сынах думает. Кабы кто из них лётчиком стал, совсем хорошо было бы. Вдвойне проклятому немцу силу свою показал бы. «Напишу Андрюше, аль Степе: научитесь летать, сынки, самолёт в подарочек пришлю», – решил Митрофан.

А на другой день в безграничном, казалось, цеху вместе с односельчанами ходил Митрофан Силыч в окружении инженеров и мастеров.

– Покупатель крепкий приехал, – подшучивал директор завода, обстоятельный мужчина, явно понравившийся Митрофану Силычу и его друзьям. Завод показал. С лучшими стахановцами познакомил. Теперь водил по цеху, где стояли новенькие, только что изготовленные истребители.

– Ты, милый друг, не обижайся, что долго присматриваемся, – об'яснил Митрофан Силыч свою медлительность директору, – такая у нас привычка хозяйская.

…И шёл дальше, от самолёта к самолёту, обходил каждый, хлопал по фюзеляжу, чертил неясный узор пальцами по хвосту, причмокивал языком, прикасался осторожно к пропеллеру.

– Вот этот беру, – молвил вдруг решительно, показывая рукой на понравившийся истребитель.

–Что ж, машина ладная, – ответил директор.

Митрофан Силыч протянул директору руку, словно крепким пожатием завершая уговор.

– Документы у меня на сдачу денег в аккуратности, – сказал он.

Колхозники выбирали другие самолёты Митрофан Силыч и директор стояли одни у выбранного истребителя. В далёкий пролёт широко открытой двери увидел Митрофан узкую асфальтовую дорожку, убегавшую к просторному лётному полю. Солнце ярко светило, и казалось, что серая дорожка искрится и его щедрой позолоте. На сердце у Митрофана стало легко и радостно.

– Напиши на ём, – попросил он директора: – «Подарок Красной Армии от Митрофана Богданова, колхозника».

И совсем неожиданно, сурово сдвигая брови, сказал:

– Есть правда на свете. Нашёл я ее и никому не отдам. Немцу этого не понять Да дай срок, втолкуем, да так, что и в третьем колене ирод-фашист попомнит.

Директор завода с Митрофаном Силычем вышли из цеха, а за ними выкатили самолет на летное поле. Белокурый парень ловко сел в кабину и совсем неожиданно для Силыча взмыл в воздух. Задирая голову в ясную синеву, Митрофан восторгался.

– Крылатая наша правда, – гордо сказал он, обращаясь к директору завода.