Белокуров Павел

Рудаков

Федоренко

Бару Илья Витальевич

Лейтенант И. Бару 

Возвращение капитана Белокурова
// Сталинский сокол 05.06.1942

Капитан Белокуров не вернулся на свой аэродром.

Уже в десятый раз были повторены подробности вылета, я начальник штаба, потеряв всякую надежду, ушел в землянку, чтобы приписать в конце сводки короткую фразу: «Один «ИЛ-2» не вернулся на свой аэродром», а летчики все еще стояли у стартовой линии и, прикрыв ладонями глаза, напряженно смотрели на запад, на огромный солнечный шар, медленно скатывающийся к горизонту. Оттуда мог, нет, нет мог, а должен, обязан был появиться самолет капитана Белокурова.

И он появился. Летчики услышали рокот мотора.

– Он, – радостно сказал лейтенант Федоренко, – честное слово, он, товарищ подполковник! Я мотор «Илюши» из тысячи узнаю. Факт, белокуровская «девяточка» ползет.

Все сразу стало проще. Летчики уже не смотрели с таким напряжением вдаль, кто-то засвистал «Кукарачу», кто-то пропел: «Знаю, поздно или рано, ты вернешься в мой шалаш...». Им было легко и весело оттого, что день прошел так удачно, без единой потери и вечером после ужина они смогут побалагурить и подурачиться, и никто, внезапно задумавшись, не скажет про погибшего товарища: «Эх, друг, друг... Какой парень был, а, ребята?».

– Вон летит, – Федоренко показал на маленькую точку, показавшуюся на восточной оконечности горизонта. – Не пойму только, чего это его туда занесло...

– Заблудился, наверное, – сказал подполковник, – проскочил аэродром. Но про себя он подумал: «Нет, тут что-то не то; за всю войну не было случая, чтобы Белокуров сбился с курса.

Его сомнения усугубились, когда он увидел самолет. Белокуровская «девятка» шла по небу, как пьяный идет по ухабистой дороге: самолет вздрагивал, дергался из стороны в сторону, проваливался вниз и так же неожиданно, задрав нос, лез в вышину.

– Что-нибудь с управлением, – внешне спокойно сказал подполковник в ответ на недоуменные взгляды летчиков. – Вот идет на посадку.

Но капитан не сел. В нескольких метрах от земли самолет вдруг резко полез вверх и, так же вздрагивая и проваливаясь вниз, пошел на второй круг.

«Скверно, – снова отметил про себя подполковник.

Со второго захода капитан сел. Сел очень грубо, по-ученически, и всех это поразило, потому что капитан был опытным летчиком.

– Скверню, – теперь уже вслух сказал подполковник. – Рудаков, быстро за врачом.

И побежал к самолету.

Капитан сидел в кабине, наклонившись вперед и крепко сжимая руками штурвал. Он не шевелился, лица его не было видно. Только голова изредка подергивалась.

Подполковник осторожно тронул капитана за плечо, и тот вдруг, словно очнувшись, заскрипел зубами, резко откинулся назад и опять повалился вперед, лицом на штурвал.

Тогда подполковник увидел его спину. Нет, не спину увидел он. Разорвавшийся сзади снаряд превратил ее в какую-то страшную массу из человеческого мяса, костей и клочьев комбинезона, окрасившихся в ярко-красный цвет крови. Только секунду смотрел подполковник на спину капитана, и в эту секунду он почувствовал себя юношей, которому надо еще много и много жить и учиться на великих примерах. Сердце его наполнилось не жалостью и не ужасом, а огромной гордостью за человека, за его волю и любовь к жизни, к родной земле, к товарищам, за сказочную силу человека родившегося и выросшего в нашей стране.

Капитана осторожно вытащили из самолета. Он ни разу не застонал и только все время скрипел зубами. Летчики вспомнили, как утром капитан по какому-то поводу сказал: «Человек, который пасует перед физической болью, стонет и мечется, – слабый человек.». И теперь капитан, казалось, стыдился застонать, пожаловаться, казалось, что могучая его воля руководит им даже по ту сторону сознания. Он лежал неподвижно в глубоком обмороке, и его покусанные, кровоточащие губы будто говорили летчикам: «Да, я испытываю сумасшедшую, нечеловеческую боль, но я держусь, ребята, я хочу до последнего дыхания остаться сильным, несгибаемым человекам».

Подошел врач, немолодой, сутуловатый человек, добрый и веселый, закадычный друг летчиков. Все знали, что Белокуров был его любимцем, и невольно опустили глаза, когда он наклонился над капитаном. Несколько секунд врач оставался в таком положении, потом поднялся и, растерянно пожевав губами, спросил, ни к кому не обращаясь:

– Он, что... летел?

Подполковник молча наклонил голову. Врач снял шапку, зачем-то пригладил волосы, снова надел шашку и сказал два раза:

– Это невозможно! Это невозможно!

...Есть у Верещагина картина «Смертельно раненый». Зажав рукой простреленный бок, бежит солдат прочь от вражеской крепости, и на лице его – смерть. Смотришь на это лицо обреченного и рисуешь в своем воображении продолжение этой картины: солдат пробежит еще десять, двадцать, тридцать шагов и упадет на землю, чтобы никогда больше не подняться.

Найдется ли художник, который сможет воссоздать на полотно капитана Белокурова? Сможет ли он показать великую волю этого человека, волю, которая сумела победить невероятную боль и отогнать смерть? Сможет ли он представить себе лицо капитана таким, каким оно, без сомнения, было в мучительные минуты полета: лицо не верещагинского солдата, нет, – лицо, на котором не видно ни отчаяния, ни ужаса перед смертью? В какие гениальные руки должна быть вложена кисть художника, чтобы на куске холста ожила мысль, единственная мысль, которая владела капитаном Белокуровым: он не должен умереть, не должен потерять сознания, не должен упасть до тех пор, пока самолет не приземлится на родном аэродроме...

Пошел дождь. Крупные холодные капли ложились на лицо капитана. Только на несколько секунд открыл капитан глаза и обвел лица окружавших его друзей. Теперь, когда он был уже не в воздухе, а на земле, на своем аэродроме, и вокруг быта не «Мессершмитты», а товарищи, он не мог больше бороться.

Он попробовал повернуться, скривился от боли и, застонав, сказал:

– Вы не уходите, ребята... Легче умирать будет...

Подполковник не ответил ему утешительной фразой, не стал обнадеживать его. Он оказал просто:

– Мы не уйдем, Павлуша.

Когда капитан умер, подполковник первым снял фуражку, а за ним потянули с головы шлемы остальные летчики. Они молча стояли вокруг тела капитана Белокурова, и не видно было слез на их глазах. Нет, не плакать хочется, когда так умирает человек, не плакать, а жить и бороться с врагом, драться зло, отчаянно, с гневом и болью, с ненавистью в сердце. И еще хочется быть уверенным в том, что если уж придется погибнуть в этой борьбе, то найдешь в себе силы умереть так же доблестно, так же благородно, как умер капитан Павел Белокуров.

Лейтенант И. Бару.
Юго-Западный фронт.