Нагорный Семен Григорьевич (автор)

С. Нагорный 

Зеленая пилотка
// Сталинский сокол 26.06.1942

Рассказ

Я в том бою не был. Меня отставил от полета капитан Беспрозванный – новый командир полка.

Как он догадался, но знаю, только, придя на старт, он посмотрел мне в глаза и спросил:

– Вы больны, товарищ лейтенант?

Я так удивился, что не сумел уклониться от этой лобовой атаки и признал все: озноб, ломоту в спине и прочие несомненные признаки гриппа.

И вместо меня на моей машине полетел сам капитан.

Беспрозванный прибыл к нам недавно.

Звание его было – капитан, рост – скромный, даже фамилия какая-то неопределенная – Беспрозванный. Можете представить: явился он в зеленой пилотке, вылинявшей к тому же. Говорили, что капитан служил где-то на востоке.

Мне лично не понравилась его проницательность – подумаешь, доктор.

Я вот лежу я, по приказанною командира полка, на мягкой коечке в санитарной части и прислушиваюсь, не возвращаются ли наши.

Хуже ничего нет, чем такое ожидание, когда проводил в воздух друзей и знаешь, на какой минуте предел полета. Поезд может задержаться в пути и благополучно прибыть с опозданием, по летчик опоздать не может. Срок ожидания определен вместимостью бензиновых баков.

Наконец, они стали слетаться. Сначала как-будто кто-нибудь тронул струну, как будто оса запела, потом тонко задребезжали плохо вмазанные стекла в окошках, потом немыслимый рев над самой крышей...

Первый прилетел, за ним второй.

Теперь дело за третьим, и все дома.

Но не дрожат стекла и далекого пения не слышно

Человек так устроен: дурному верить не хочет.

Определенно, думаю, прилетели все три, просто я ошибся.

Но все-таки застегиваю больничный халат и выхожу, как был, в тапочках на крыльцо.

Первое, что я увидел, – Нейман и Анна Павловна, медицинская сестра, идут обнявшись. Они только что вышли из автобуса, и Анна Павловна, она у нас маленькая, старается приподняться на цыпочках, чтобы Нейману было удобно обнимать ее за мечи, а сама держит его за талию

– Сколько прошло машин? – кричу я Нейману с крыльца.

Он поворачивает ко мне лицо – оно бледное, без кровинки.

– Ну-ка, еще одно препятствие! – командует доктор, помогая Нейману взойти на крыльцо.

И тут я замечаю у Неймана на левой ноге выше колена бурое пятно и соображаю, что он ранен.

– Пучков, кажется, не пришел, – говорит Нейман, едва шевеля синими губами, – я видел, у него загорелась машина.

Так значит Пучков...

Вернувшись в палату, я улегся под одеяла, спрятал голову.

– Эх, Ваня, лучше бы я не попадался на глаза капитану со своим гриппом! Не было меня рядом...

Лежу так, с головой укрывшись, и не сплю и не бодрствую, только холодно мне; но, должно быть, я засыпал временами, потому что не заметил, как накрыл меня кто-то вторым одеялам.

Потом смотрю, на дворе темно, а под потолком лампа горит слабым розовым накалом. И мне кажется, что я о чем-то важном думал и не закончил мысли, а что такое – не могу вспомнить. Обидно стало, повернулся на другой бок и увидел не свою родную землянку, а пустую комнату лазарета, увидел, что рядом нет другой койки, что нет со мной рядом всегдашнего моего соседа – Вани Пучкова, и разом все вспомнил, вспомнил и то, о чем думал во сне. А думал я, что теперь уже не Пучкову, а мне надо искать девушку из партизанского отряда, Маринку, искать ее где-то там, на западе от переднего края, в лесах, найти, рассказать все, чтоб знала, как полюбил он ее с первого взгляда, как говорил о ней, как ждал встречи...

И вдруг меня разбудил веселый раскатистый круглый бас:

– Что за дитя малое, будить его нельзя!.. Люди воюют, а он под одеялом сны видит!

Было уже утро, и в комнату входил Пучков.

Он левой рукой (правая была перевязана) приподнял край моей койки и развернул ее на 180 градусов. Затем? Да так, вместо приветствия, но во всяком случае более веского доказательства, что Пучков жив и жива его медвежья силища, мне не нужно было.

И он рассказал, что с ним произошло вчера.

Передать его рассказ нельзя. Когда летчики разговаривают о своих делах, они понимают друг друга с полуслова. Тут много такого, что может уловить только профессиональный слух. Лучше я опишу так, как увидел этот бой в коротком и сбивчивом изображении Пучкова.

Бой был на виражах. Эту форму предложили наши. Пушков, заметив над головой в полукилометре шторку «Мессеров», ждал, что сделает ведущий. Капитан пошел в восходящий вираж. «Точно», – одобрил про себя Пучков и последовал за командиром. Нейман замыкал.

Началось с того, что два «Мессера» насели на хвост Неймана, шедшего в конце полукруга, образованного звеном.

Беспрозванный сделал резкий разворот и, набирая высоту, понесся прямо на них.

Пучков поступил точно так же. Он дал полный газ мотору и круто вышел из виража. Как будто тысячепудовая рука легла на плечи и на голову летчика. Давление было слишком велико. На секунду Пучков перестал видеть.

Но уже в следующее мгновение, когда зрение к нему вернулось, Пучков увидел, что Беспрозванный отогнал одного из двух «Мессеров» в сторону и преследует его. Между тем Нейман, все еще имея противника у себя на хвосте, ведет огонь куда-то в сторону. Пучков понял, что за его собственной машиной увязался враг. Нейман прикрывал огнем своего командира звена. Он выручал Пучкова, как Беспрозванный только что выручил его самого.

И Пучков атаковал того из немцев, который наседал на Неймана. С 80 метров он ударил его пулеметными струями и добавил еще несколько снарядов. Ганс заштопорил вниз, и не было сомнений, что это тот самый штопор, который последним витком своим вспашет холодную, жесткую землю.

В это же время Беспрозванный охотился за своей жертвой. Немец нырнул было вниз, но подставил под огонь живот. Он рванулся вверх и выставил под удар спину. Вверх-вниз, вверх-вниз!.. Это была скачка с препятствиями, но капитан вцепился в немца как бульдог, – мертвой хваткой, – и загрыз-таки его на пятой или шестой горке.

– Хорош! – пробасил Пучков в микрофон и никого не услышал в ответ, потому что в это время на капитана налетели сразу два вражеских самолета. Тому уже было не до разговоров.

И в эту минуту Пучкова настигла беда. В эту минуту он увидал самое страшное: пламя.

Огонь подступал сзади, и розовые ленты уже оплетали кабину. Нужно ли было Пучкову думать, чтобы понять все?

Но в стороне и ниже он все еще видел бой. Он видел – Беспрозванный круто спикировал и два немца – за ним.

Зрение Пучкова и его мозг запечатлели одновременно: пламя, лижущее козырек машины, и неравную схватку внизу. И он сделал то движение, которое нужно было, чтобы придать самолету крутой наклон, то движение, которое понесло его горящую машину в атаку. Нераздумывая, он пошел выручать Беспрозванного. Инстинкт взаимопомощи руководил им, и необходимые движения возникали самопроизвольно.

И только несясь со страшной скоростью вниз, он подумал, что бензобак сейчас взорвется и тогда конец, но сказал себе: «Теперь все равно!».

Ему не дано было времени, чтобы целиться и маневрировать. Ленты пламени все плотнее, все туже закручивались вокруг кабины. Он мог нанести только один удар, и этот удар должен был решить схватку.

Всей тяжестью самолета, всей инерцией бешеной скорости обрушился Пучков на немца.

– А вот дальше касс было, – сказал Ваня. – прошу прощения: не упомнил... Ну, был, значит, толчок. Разложились мы с Гансом на составные элементы, где мотор, где плоскости... Но это так помню, вроде видения.

...Начал опять все сознавать уже, когда падал, и опомнился с правой рукой на парашютной пряжке. Здорово, значит, я к жизни привязан. Ну, дернул, закачался под зонтиком, огляделся. Откуда они взялись, не пойму, три штуки новых Гансов и курсом на меня. Поверишь, такая тоска схватила! Ведь расстреляют, как куклу...

Он замолк. Мне показалось, он задумался.

– Понимаешь, какое дело, – начал он снова. – Одного человека я полюбил вчера. Нельзя сказать ему, а то бы... Качаюсь я это на стропах, как на качелях, стараюсь вилять и так и этак, чтобы они хоть не с первой очереди меня прошили, и вдруг слышу: знакомая музыка! Наш подлетает, кружит вокруг меня, конвоирует. Понял, какая карусель? В центре я с парашютом, по малому кругу наш носится, а еще дальше, вокруг – они. Ну, давал он им жизни! Картина! А во мне радость, петь хочется. Живу, понимаешь ли! Живу! И только благодаря этому другу. Ну, думаю, капитан Беспрозванный, обманул ты нас внешним видом! Зеленая, думаю, ты пилотка!..

– Не слишком ли шумно у вас для лазарета, товарищ доктор? – послышался строгий голос за перегородкой.

Капитан Беспрозванный приоткрыл дверь в мою палату.

– Кажется, грипп? – спросил он. – Как чувствуете себя?

Я отвечал, что лучше и надеюсь завтра встать.

Капитан двумя руками крепко пожал левую руку Пучкова. Тот встал, большой, с могучими плечами, и, глядя на командира полка сверху вниз, покраснел.

Но капитан, к счастью, этого не видел. Доктор жестом показал Пушкову, что ему надо итти на перевязку, и увел его.

Капитан присел на мою койку.

– Вы лучше не торопитесь выходить, – говорил он. – А если скучно, помечтайте. Вот Пучков будет заходить. Вы, кажется, друзья?

Я кивнул утвердительно.

– Отлично, – сказал капитан. – Очень важно иметь друзей. Впрочем, и бою они приобретаются быстро. И навсегда. Знаешь, что я тебе скажу, – неожиданно перейдя на ты, капитан положил маленькую сильную руку на мое плечо. – Если человек в ту секунду, когда ему грозит смерть, оглядывается вокруг нужно ли помочь товарищу, и отдает ему последние мгновения жизни, последний, может быть, шанс выскочить из беды, – этого человека смело бери в друзья. Бой, скажу я тебе, лейтенант, совместный бой дает основание дружбе.