Васильев Степан Михайлович

Мшвениерадзе Михаил Иванович

Павленко Михаил Иванович

Рынин Юрий Владимирович

Фролов Георгий Тимофеевич

Марютин Петр Матвеевич (автор)

* * *

Принадлежность:

288 шап

Герой Советского Союза капитан П. Марютин 

В чем моя радость
// Сталинский сокол 28.08.1942

Глубокая, темная ночь. Тишина. Ветра нет, и громадное озеро лежит внизу гладкое, как зеркало. Силуэты наших самолетов отражаются в нем так четко и правильно, что, глядя на них, можно держать строй. Я иду вторым справа от командира и вижу каждое свое движение. Не могу удержаться от искушения и тихонько покачиваю крыльями, но тут же прекращаю, опасаясь, что товарищи могут признать это за сигнал.

Мы идем фронтом, шесть штурмовиков. С первыми проблесками рассвета мы появимся над противником с запада, со стороны темноты. Он не увидит нас, пока не откроем огня. А нам будет все видно. Каждая зенитка, каждый самолет, стоянки на аэродроме, будут проектироваться на фоне зари. Я предвкушаю предстоящую атаку, и на душе у меня радостно. Летать ночью большим строем – некое дело. Это мастерство достигается упорной тренировкой. Для того, кто недостаточно подготовлен, взлететь на штурмовике без огней и сесть при свете трех фонарей «летучая мышь» – большое испытание. Для нас же это стало привычным делом. Больше того, от такого ночного полета, как сегодняшний, сложного и интересно задуманного, мы испытываем настоящее удовольствие.

У каждого штурмовика, свой характер и свои вкусы. И каждый из нас по-своему испытывает это «упоение в бою», гениально подмеченное великим русским поэтом в натуре человека. Вот мы летим компактной шестеркой, нас соединяет не только плотный строй машин, но и настроенность наших душ, родство характеров. Наш командир майор Васильев, наш вожак с самого начала войны. До прихода в штурмовую авиацию он был штурманом и навсегда сохранил любовь к полету в сложных условиях. Он волжанин, земляк Водопьянова. Выйти навстречу метели, выехать в бурю на середину Волги на рыбачьем челне, вступить в состязание с грозными силами природы – это его стихия.

В числе его боевых вылетов есть такие, которые каждый штурмовик вспоминает с гордостью. Истребление живой силы немцев на льду озера Ильмень, когда он вылетел один и положил не меньше двухсот фрицев, сделав до восьми заходов, рискуя коснуться крылом сизого льда. Бой с караваном транспортных самолетов, когда ему удалось сбросить на землю целый планерный поезд. Он упал и сам, сбитый в этой свалке, но, выбравшись живым из-под обломков, радовался массовой гибели немецких десантников.

У него насмешливый, пытливый ум. Он любит разработать операцию, в которой враг будет обманут, растеряется перед неожиданностью, спасует перед дерзостью и мастерством, Васильев для меня – не только командир, которого я уважаю, но и друг на всю жизнь. Он научил меня искусству штурмовика и привил стремление к сложным полетам.

Мы летим над озером уже около десяти минут, делая глубокий обход вражеских постов наблюдения, чтобы нагрянуть неожиданно, как летний гром. Рядом со мной летит Рынин, пришедший к нам из ночной бомбардировочной авиации и сразу примкнувший к нашей группе. Немного дальше – Павленко. А по другую сторону командира – Фролов и Мшвениерадзе. У этого характер горячий. Я знаю – он сейчас злится, что полет над водной гладью слишком затянулся. Он нетерпелив, этот темпераментный кавказец. Ему бы скорей драться. Прежде чем стать штурмовиком, Мшвениерадзе был истребителем. То, что привилось в юности, подчас остается на всю жизнь, и мы говорим про него – штурмовик с душой истребителя. Он у нас славится как охотник за транспортными самолетами и задорный боец с «Мессершмиттами». Иной штурмовик стремится отделаться от вражеского истребителя, уходит змейкой, скрывается в оврагах или над лесом. А Мшвениерадзе сразу разворачивается – и в бой. В его руках штурмовик делает самые неожиданные фигуры. Это удивляет и нас, и немцев. Однажды Мшвениерадзе сражался один против трех «Мессершмпттов», одного из них сбил, а двоих отогнал.

Вообще же специальность штурмовиков – уничтожать врага не в воздухе, а на земле, что мы сейчас и сделаем. Полет наш настолько проработан, что я заранее вижу, как мы налетим и что будет. Нам точно известно расположение аэродрома, с закрытыми глазами я представляю, где стоят самолеты, где расположены зенитки, где укрыты склады горючего и боеприпасы. Мы прилетим в час, когда самолеты будут заправляться. Стало быть, нам удастся не только поджечь машины, но и уничтожить пришедших к ним летчиков и мотористов.

Операция наша настолько тщательно подготовлена, что успех теперь зависит исключительно от нашего уменья, слаженности и четкости действий. Как не любить такой полет, где все зависит от тебя самого, а не от случайностей?

Водная гладь кончилась. Под нами темный лес. Теперь только по смутным силуэтам да по выхлопкам пламени из патрубков я угадываю идущие рядом машины. Ведущий делает поворот. Строй заходит правым плечом вперед. Внимание! Эта сложная эволюция проделывается в темноте, и от нее зависит наш точный выход на аэродром. У меня исчезают все мысли, кроме одной – выдержать строй. Поворот закончен. Набираем высоту. Мы уйдем еще выше в темно-сизый сгусток западного края неба, чтобы подойти к аэродрому бесшумно, с приглушенными моторами, на планировании. Мы скатимся, словно с горы.

Все происходит именно так, как я представлял перед началом полета. Шесть наших грозных машин плотным фронтом вышли прямо на стоянки немецких истребителей. Мы увидели своих врагов на розовом фоне зари. Отчетливо были видны копошащиеся у машин фигурки фрицев. Прежде чем они опомнились, мы открыли огонь из пушек и пулеметов. Косо летящие снаряды и пули покрыли сразу всю площадь. Многие фрицы умерли, повидимому, легкой смертью, не успев даже сообразить, откуда она взялась. Уцелевшие после первого захода немцы могли наблюдать горящие самолеты и корчиться от страха. Зенитчики посмелей, бросившиеся к орудиям, были ошпарены предусмотренным заранее огнем Рынина и Мшвениерадзе.

Разворот на 180° – и наш строй возвратился еще раз и прочесал опушку леса позади горящих самолетов. Здесь блиндажи и склады. Сюда полетели бомбы и снаряды. Сильный взрыв так ярко встал позади нас, словно взошло солнце. Во что мы попали? Некогда оглядываться. Мы мчимся бреющим полетом до ближайшей долины, меняем курс и идем парами, змейкой.

Я возбужден, мне немножко жарко. Хочется откинуться на спинку и устроиться поудобней. Но случайно могут подняться нам в хвост какие-нибудь уцелевшие «Мессершмитты», и по выработавшейся привычке я делаю самолетом эволюции, слежу за хвостом машины товарища, готовый в любую минуту отсечь от него истребителя.

Однако, как мы и предполагали, полет проходит без всяких приключений. Все машины приземляются на родном аэродроме при ровном свете зари. Позади маскируют ветвями наши разгоряченные самолеты. Некоторое время все молчат, но у каждого перед глазами прошедшая штурмовка, и каждому запомнилась какая-то особенно яркая деталь.

– Вы видели удар снаряда в самолет? – спрашивает Васильев.

– «Мессер» подпрыгнул в воздух и рассылался, как стрекоза. Я насчитал пять очагов, – говорит Фролов.

– Один взрыв был такой, что меня подбросило, так и поддуло под хвост, – показывает жестом Павленко.

Наша ненависть – это почва, на которой взрастают наши дела, как плоды. Когда вспомнишь свою семью, пропавшую без вести в районе Брянска, вспомнишь товарищей, погибших в боях, так защемит сердце, что поскорей хочется в новый полет. Это ощущение не у меня одного. В свободную минуту каждого из нас терзают горькие мысли. Обидно, как подумаешь, насколько мы отступили, сколько земли своей оставили немцу, сколько людей отдали ему в полон. Я думать не могу, что остались у немцев две мои сестренки и мать. Что с ними теперь? Сердце закипает, когда представляю себе, что мать мою может ударить по лицу любой фриц, сестер может загубить какой-нибудь румын, какой-нибудь тщедушный поганец, которого я убил бы одним ударом кулака.

Сколько я побил немцев за свои семьдесят вылетов, учету не поддается, во всяком случае это больше, чем население всей моей родной деревни. Я много раз смотрел в глаза смерти. Был ранен и снова вернулся в строй. Никто не может упрекнуть меня, что я плохой защитник, правительство удостоило меня звания Героя Советского Союза. Но, что бы там ни было, мне будет стыдно смотреть в глаза сестрам и матери, испытавшим горечь немецкого ига, потому что все мы, воины Красной Армии, отвечаем перед народом за судьбу родины.

Грозные, опасные дни переживает наша родина. Поэтому, когда предпринимается операция на уничтожение немцев, мы приходим в хорошее настроение, а когда разведчики, сфотографировав результаты нашего удара, подтверждают его эффективность, – испытываем счастье.

Мы овладели искусством войны, наш полк бьет врага, сам почти не имея потерь, бьет крепко, продуманно, подкрепляя своей ненавистью воинское искусство. Вот в этом – вся наша радость.

Герой Советского Союза капитан П. Марютин.
Северо-Западный фронт.