Бару Илья Витальевич

Младший лейтенант И. Бару 

Могила неизвестного летчика
// Сталинский сокол 24.10.1941

В маленькой русской деревеньке Суханове есть могила неизвестного летчика.

Невысокий холмик окружен тремя кленами. Клены роняют на холмик широкие желтые листья.

Здесь все русское – русская природа, русские люди. Мы стоит перед холмиком, сняв каски. Обнажил голову и старый пастух, который привел нас сюда. Он совсем сед – этот старик. У него негромкий голос, медленные, тяжелые движения. Старик стоит, опустив вниз свою голову, и мнет в руке шапку.

– Ничего, дедушка, – говорит ему полковой комиссар, – не горюй.

– И-и, милый, само горюется, – отвечает старик.

0н подходит к комиссару совсем близко. Комиссар обнимает его, и так они стоят, обнявшись – воин Красной Армии и старый пастух, похоронивший под этими кленами неизвестного нам, но ставшего уже родным человека.

...Ранним октябрьским утром у окраины Сухановки шел бой. Жители попрятались в подвалы и ямы, их пугал страшный неумолкающий голос войны. И только старый пастух, как всегда, спокойно сидел под кленами.

Немцы пытались пробиться к деревне. Они обстреливали окраину Сухановки с таким ожесточением, как будто перед ними была линия Мажино. Трижды ходили они в атаку и трижды откатывались назад. Тогда они бросили в бой танки. Танки пошли в обход нашей части, они хотели прижать ее к окраине, сдавитъ и уничтожить.

И в этот момент в воздухе появились три самолета с красными звездами на крыльях и яростно набросились на стальные машины. Первым же бомбовым залпом были уничтожены четыре танка. Потом еще два. И тяжелые немецкие машины отступили. Наша часть получила возможность беспрепятственно отойти на новые рубежи.

А советские самолеты направили свою ярость против вражеской пехоты. Дробно стучали авиационные пулеметы, и с каждой новой очередью падали немецкие солдаты на пыльную дорогу: одни – убитыми, другие – раненым и, третьи – просто от безумного страха, овладевшего ими. Так продолжалось минут десять. У двух советских летчиков, очевидно, кончились патроны, и они, призывно покачав крыльями своему товарищу, полетели домой, на восток. Но третий пока и не думал покидать поля сражения. Как и прежде, носился он над дорогой, сея смерть и разрушение.

Вдруг дрогнул его самолет, из мотора вырвалось пламя, за хвостом потянулась густая черная дымка. Самолет был смертельно ранен, огонь охватил его крылья и фюзеляж. Фашисты уже считали себя спасенными, они поднимались с земли и грозили самолету кулаками. Не думали они, что через секунду им придется трепетать не только от ужаса, но и от сознания собственного ничтожества: то, что сделал советский летчик, никогда и нигде не сделал бы ни один из них.

А сделал он вот что. Долетев до развилки дорог, горящий самолет стал разворачиваться. Да, он разворачивался по всем правилам летного искусства, этот громадный клубок пламени. И снова с торжествующим гудением устремился он вдоль дороги, расстреливая остолбеневших, потерявших способность двигаться, врагов.

Самолет пролетел метров двести по дороге, затем промчался над деревенскими хатами и, наконец, с грохотом врезался в землю возле трех кленов.

Задыхаясь, с трудом ловя воздух, старый пастух подбежал в пылающей машине. В десяти шагах от нее старик наткнулся на летчика. Сила удара выбросила его из кабины. Он лежал на траве в дымящемся комбинезоне, и руки его были плотно сжаты в кулаки. Он был мертв.

Старик снял с него комбинезон и мокрой тряпочкой вытер его обгорелое лицо с такой осторожностью, как будто тому могло быть больно. Потом он с трудом вытащил бумажник летчика – его гимнастерка почернела и сжалась. На колени старика упала обуглившаяся по краям фотографическая карточка. На него смотрело улыбающееся, совсем юное лицо.

Старый пастух не умел читать, и потому никто и никогда не узнает имени летчика. С минуты на минуту могли появиться немцы, а старик знал: ни один документ не должен достаться врагу.

И старый пастух бросил бумажник в огонь.

Он принес из своего шалаша лопату и торопливо вырыл могилу. Выстрелы и голоса немцев слышались совсем близко. Старик с трудом поднял летчика и в последний раз взглянул в его лицо. Старик поцеловал летчика в губы и опустил его в могилу.

Пришли немцы. Оки покрутились возле остатков самолета. Офицер визгливо спросил: «Где документ?» Старик покачал головой: «Не знаю. Все сгорело». Солдаты обыскали его, обшарили шалаш. Один из них ударил его прикладом. Потом они ушли, разрушив на прощанье шалаш и могилу. Они забрали лопату, и старик носил землю пригоршнями, пока снова не вырос на могиле холмик.

Позже он рассказал колхозникам о могиле летчика, и те украдкой от немцев часто приходили сюда.

Мы стоим перед холмиком, сняв каски.

– Какой был человек, господи, какой человек погиб! – тяжело вздыхает старик.

Комиссар молчит. Разве можно говорить, разве найдешь слова в такую минуту, когда думаешь об изумительном человеке, имя которого навсегда останется неизвестным. Его подвиг завоевал право называться легендарным.

И кажется, воздух вокруг нас обволакивается тяжелой ненавистью к врагу, подлое,.. Разбойничье племя, прославившееся убийствами стариков и детей! Мстить, мстить, мстить этих зверям в солдатских мундирах, называющих себя людьми!

Комиссар делает шаг вперед.

– Прощай, дорогой наш товарищ, – тихо говорит он, – ты спишь на куске советской земли, освобожденном от врагов. Жизнь и смерть твоя будут всегда служить нам примером. Клянемся тебе, наш Друг, наш замечательный воин, драться с врагом так, как дрался ты.

Комиссар надевает каску и, пожимая руку старику, обращается к нам:

– Пора ехать, товарищи. Кажется, там становится жарко.

Мы прислушиваемся: за много километров отсюда ухают орудия. А затем в эту далекую симфонию боя врываются новые тона. Они нарастают с каждой секундой, и вот уже высоко над нами проплывает девятка советских бомбардировщиков. Они летят на запад, туда, где идет бой. Они отомстят за своего безвестного товарища, который спит под тремя кленами, отомстят за всех советских людей.

Мы направляемся к машине, и старик идет вслед за нами.

Он вопросительно смотрит на комиссара:

– Ты, может, знаешь его имя? Скажи и мне.

Комиссар останавливается.

– Ты сам знаешь его имя, дедушка, ласково говорит он. – Имя его, как и твое: Советский Человек!

Младший лейтенант И. Бару.
Действующая армия.