Бобров Николай Николаевич (автор)

Ник. Бобров 
// Сталинский сокол 13.10.1943

Жить!

Рассказ

Андрей Осадчий очнулся, лёжа ничком в снегу. Медленно открыл глаза, с трудом приподнялся на колени и понял: случилось что-то тяжелое, непоправимое.

«Как же это произошло? – пытался он вспомнить, глядя на куски самолёта, повисшие на редких сучьях сосен. – Дрался с «Юнкерсами» и «Мессершмиттами». Кажется, их было много. Потом выбросило от удара... Что-то хрустнуло, вероятно, сучья лесосеки. Потом...».

Мотор, упавший поблизости, у поваленного дерева, привлек его слабеющий взор. В мозгу пронеслось: нужно выстрелить в мотор, пробить рубашку, спустить воду. Но когда он начал целиться, пистолет выпал из руки, и им опять овладело забытье.

Стояли последние мягкие дни зимы. Лес казался об'ятым неподвижной печалью. Ни малейшего шума не доносилось сюда из чащи высоких сосен, от которых по снежному покрову разбегались длинные тени.

Вечером Андрей Осадчий проснулся в яме. Как и когда вырыл ее, он не мог припомнить. Забыл, все забыл... Он чувствовал лишь одно – телесную и душевную усталость. Но он был жив, дышал, кое-как двигал пальцами, рукой, шеей, и мысль о том, что граница смерти отодвинулась, стала отрадной.

Он улыбнулся светлой, как у детей, улыбкой, вынул портсигар, поднес его к липу и в полированной крышке, как в карманном зеркале, при свете белесоватых лесных сумерек увидел запёкшуюся на виске рану. Кожа на щеке была разорвана...

«За око – два ока, за зуб – всю челюсть. Поборемся ещё! Жив Осадчий!..

– Ого-го-го! – крикнул он с такой силой, точно желал убедиться, что действительно жив. Но голос его на первом же звуке сорвался.

Андрей задумался. Ему всё хотелось вспомнить подробности боя, и, как в тумане, возникло чувство удовлетворения от исполненного долга, сменившееся сознанием, что совершил что-то значительное.

Так и было на самом деле. Осадчий один принял бой с шестёркой «Юнкерсов» и обратил их в бегство. В эту минуту подоспели немецкие истребители. И хотя он не сбил ни одного, а, наоборот, сбили его, но «Юнкерсам» он всё же помешал бомбить наступающие советские войска.

Он не знал, на чью территорию упал – на свою или противника. Но итти куда-либо было бесполезно – на землю быстро ложилась непроницаемой стеной тьма. Осадчий, чувствуя, что его покидают последние силы, решил остаться на ночь в яме, а на рассвете подумать, что делать дальше.

Когда он проснулся и вылез из ямы на сугроб, его изумленному взору представился не лес, а широкое поле, расстилавшееся ковром ярко-красных маков. Со стороны этого поля неудержимо лился свет, и сквозь эти золотые, чуть колышащиеся волны, прорезая их крыльями, мчались один за другим самолёты. Это было похоже на сказку.

Осадчий, пораженный, зажмурив глаза. А когда открыл их, перед ним опять вырос лес. К одному из деревьев прислонились юноша и девушка, а около них суетился фотограф, размахивая чёрным покрывалом и втыкая в сугроб неуклюжую треногу.

– Агафонов! Помоги, укажи мне путь, – крикнул Осадчий, признав в фотографе старого своего друга, механика.

Никто не отозвался. Видение исчезло. Андрей, разбитый, бледный, медленно повалился на землю. Он изнемог, как человек, растративший всего себя в последнем напряжении. Было совершенно очевидно: он галлюцинировал.

Так трое суток прожил Андрей, погруженный в безотчетную задумчивость. Порой он стряхивал оцепенение, и тогда опять возникали перед ним видения: то сказочной роскоши дворцы, то девушка в домотканной узорчатой панёве. Она шла по тропинке к Днепру за водой, туманная, как печаль, лёгкая, как радость, и улыбалась Осадчему и звала его. То за ним гонялась старуха – страшная, горбатая, в рубищах; то ему казалось, что он идёт, идет без конца по зыбкому болоту, путаясь ногами в корневищах, догоняет механика и кричит:

– Агафонов, ты же друг, помоги, укажи мне путь!..

Он и на самом деле шёл – только вокруг ямы.

Через несколько дней рана затянулась, и Андрей, проснувшись однажды на сухих ветвях, впервые почувствовал, что голоден.

«От удара, от раны не погиб, – подумал он, – боль, холод, бред перенес, а теперь могу умереть от голода...» Мысль эта показалась страшной, и он, испугавшись одиночества, крикнул:

– Э-э-эй! Люди!

Крик отозвался эхом, да откуда-то донёсся шелест игольчатых лап елей. Андрей вдруг сообразил, что кричать нельзя – может быть близко враг.

Он набрёл на берёзу и начал жадно грызть кору. Но её сладковатый сок только усилил голод. Тогда он опустился на снег и закрыл лицо руками. Неужели так немилосердна и нему судьба? Неужели это бледное, кроткое солнце не будет светить для него?

Он вскочил.

– Нет, не хочу, не должен умереть. Моя жизнь – их смерть!

И любовь к жизни овладела им с такой силой, что все горестные переживания, боль, тоска отодвинулись в глубь памяти и осталось только одно: жить!

С этой минуты Андрей Осадчий начал думать, где раздобыть пищу. Он глотал снег, внушая себе, что можно и им насытиться; грыз кору, отплёвывался, опять грыз и шептал злобно, хрипло:

– Моя жизнь – их смерть...

В нём, истощённом, разбитом человеке, тлел огонь неукротимой жажды мести.

Время шло. Повеяло тёплой сыростью, снег побурел, в вышине весело прозвенел голос пеночки. Осадчий прослезился, прислушиваясь к жизни в лесу.

В один из таких первых весенних дней, когда острое чувство голода уже прошло, он увидел вдруг мох. Стал быстро разрывать его руками, – под ним копошилась большая куча муравьёв. Он набрал их целую горсть, с'ел; некоторые расползлись по рукаву, он слизнул их языком. В следующий раз поймал ящерицу – и её с'ел.

Андрей начал искать дорогу, чтобы выбраться из леса к своим. Но рана на виске ныла, мозг туманился, и в какую бы сторону Осадчий ни шел, он неизменно возвращался на то же место.

Так прожил он ещё восемнадцать дней, цепляясь за жизнь, борясь за неё. Он радовался каждой утренней заре, с надеждой встречал и провожал день. Сердце его томилось ожиданием. Его существование поддерживала плитка шоколада, уцелевшая от бортового пайка, которую он, к великой радости, нашёл среди упавших с дерева обломков самолёта.

На исходе третьей недели Андрей рано утром услышал далёкие выстрелы, а под вечер в лесу раздался треск ветвей, и не прошло нескольких минут, как перед ним между тёмными стволами вырос старик. Это было не видение. Это был живой человек, чуть сгорбленный, с желтыми кругами под усталыми, тусклыми глазами.

Старик заговорил первым:

– Кто ты?

Осадчий не мог выговорить ни слова, – так удивительно было ему слышать человеческий голос.

– Ты кто? – повторил старик и, не дождавшись ответа, продолжал: – Знаю, лётчик. Видели в деревие, как дрался с ними. И как же ты отощал! Почернел, как уголь. Прогнали их утром... Окаянные...

– Дедусь... – прошептал Осадчий, и несколько безразличное спокойствие, к которому он привык за последние дни, вдруг исчезло, сменилось бурной радостью: он будет жить, он спасён! Андрей заплакал, как ребёнок.

– Поплачь, сынок, легче станет... Боже ты мой, сколько горя... И как они тебя не нашли, лиходеи! В рубашке родился...

На рассвете тощая лошадка, запряженная в телегу, кое-как добрела до условленного места. С телеги попрыгали ребятишки и устремились к Осадчему. Но увидев его, попятились назад. Только один, посмелей, нерешительно вышел вперед и сказал:

– Ох, дяденька, какой же ты чёрный! Андрей кивнул головой и слабо улыбнулся. Это было последнее испытание его сил. Он мог умереть от счастья.

Его бережно устроили на телегу, положили голову на колени мальчика-возницы. Телега заскрипела, выехала на опушку и медленно потащилась по изуродованной снарядами дороге. Ребятишки шли по обочинам, словно часовые, предупреждая возницу о малейшей выбоинке, о каждом бугорке.

Когда в'ехали в село, Осадчий приподнялся на локтях. Необыкновенное зрелище представилось ему. По обеим сторонам улицы перед немногими уцелевшими избами стояли крестьяне и наперебой приглашали к себе, протягивая Осадчему кто краюху хлеба, кто горшок молока. Его встречали, как победителя, как триумфатора, как своего спасителя, на лице которого распускалась жизнь. А телега катила, и казалось, даже пегая лошаденка понимала, что происходит.

– Я не могу сейчас много есть, об'ясните им, дрожащим от волнения голосом сказал Осадчий вознице. – Куда вы меня везете?

Не успел он получить ответ, как от толпы отделился вчерашний старик внятно сказал, обращаясь ко всем:

– Он будет жить у меня. Старуха умерла. Но я его один выхожу. Он будет со мной пока. Я первый его нашёл. Он спас наше село от немецких бомбардировщиков. Его жизнь – наша жизнь.

Сердце Осадчего забилось. Он опять приподнялся и громко сказал:

– Родные мои, ваша, моя, наша жизнь – их смерть!

И худой рукой, на которой болтались лохмотья рукава, указал на запад.

В это мгновенье его почерневшее лицо со шрамом, ввалившимися щеками и спутанными на влажном лбу волосами было прекрасно.