Богданов Николай Владимирович (автор)

Ник. Богданов 

Новогодняя елка
// Сталинский сокол 31.12.1941

(Рассказ)

Обер-лейтенант Генрих фон-Мюлендорф решил устроить елку для детей. Он хотел подкупить этих суровых русских, и потом... пусть солдаты глядя на играющих ребят, вспомнят в эту новогоднюю ночь свои семьи, просветлеют, развлекутся.

Времена наступили такие трудные. На фронте пошли одни несчастья: отступление, стужа, перебои с питанием. Ползут всякие слухи. Надо приободрить гарнизон.

Обер-лейтенант приказал отобрать в ближайших домах по ребенку и привести их в дом лесничего, который он занимал.

Генрих фон-Мюлендорф приказал девушкам города со вкусом украсить елку. Его возмутило что опять пришлось вести их силой. И даже когда их притащили, они украшали елку нехотя, со слезами на глазах.

– Я вас отдам солдатам, – пригрозил обер-лейтенант.

Елка была готова. Дети доставлены. Вытирая кулаками слезы, они с удивлением смотрели то на немецких солдат, то на сверкающую огнями красавицу-елку.

– Стать к елке! Взяться за руки! – скомандовал обер-лейтенант. Дети послушались. По сигналу офицера солдаты стали дуть в визгливые флейты, пытаясь наиграть веселый рождественский мотив.

– Танцен! Танцен! – приказал фон-Мюлендорф, и дети стали плясать. Солдаты умиленно смотрели на боязливо озиравшихся крошек. Даже сам Мюлендорф был растроган. Он разрешил солдатам приласкать детей и одарить их конфетами. Солдаты потянулись к малышам. Вдруг какая-то девчонка взвизгнула и закричала: «Боюсь, боюсь!»

Соллат Шульц хотел к ней приблизиться, но она, как дикий зверок, бросилась прочь, наполняя комнату плачем.

– Что ты кричишь? Тебе не нравится этот дядя? – спросил Мюлендорф.

– Он убил мою маму! – в истерике крикнула девочка.

На минуту все смутились. Это была скверная минута. Но обер-лсйтенант нашелся:

– Вот тебе другой дядя!

Он вытолкнул вперед толстого Герке, у которого от рожденья было доброе лицо.

Девочка билась, кричала, чуть было не испортила всю елку. Долго успокаивали ее. Ничто не помогало. Пришлось ее выгнать.

Герке взял на руки другую девочку.

Она играла его рыжей бородой и лепетала:

– Дядя, а где кура, что ты у нас украл? Помнишь, ты тогда еще взял платок у бабушки.

Герке знал по-русски только три слова: давай-давай, топи-топи и паф-паф.

Эти слова он произносил частенько, а русских разговоров не понимал. Обер-лейтенант хотел казаться в эту новогоднюю ночь добрым, демократичным. Он тоже взял себе на руки ребенка.

Офицеру нравился смышленый сероглазый малыш. Посадив его на колени, обер-лейтенант спросил:

– Чего ты хочешь?

Мальчик потянулся к «железному кресту»:

– Ты фашист? Ты за Гитлера?

– Конечно. – ответил фон-Мюлендорф.

Глаза ребенка сверкнули, и не успел лейтенант моргнуть, как маленькие, но жесткие кулачки принялись молотить его. Обер-лейтенант вскочил.

– Ах, так! – задыхаясь от ярости, сказал Генрих фон-Мюлондорф и отстегнул кобур пистолета.

Наступила пауза. У лейтенанта мелькнула другая мысль.

– Нет, – оказал он солдатам, – я в новогоднюю ночь не стану убивать..! Его счастье, пусть он уйдет отсюда. Раздеть его догола и выбросить! Пусть бежит..!

Солдаты мгновенно стащили с ребенка одежду. Толстый Герке вывел его на мороз. Снежинки упали на лицо, на грудь мальчика и превратились в слезинки, но сам мальчик не плакал. Герке шлепнул его и, свистнув, толкнул в метель.

Нагой ребенок бежал, задыхаясь. Холодная луна, окруженная зловещим диском, проглядывала сквозь метель и снова скрывалась. Колючий ветер не унимал своих порывов, обжигая нежное тело малыша.

Мать услышала вопль сына, выглянула в окно, и ужас сковал все ее существо.

Теряя сознание, она слышала дьявольский хохот немцев.

– Добежал! Добежал! – ухмылялись солдаты, возвращаясь к елке.

Стрелки часов приближались к двенадцати. Солдаты были счастливы. Они встречали новый год, лаская детей. Значит, весь год они будут в кругу детей, – своих, конечно, немецких. Есть, говорят, такая примета...

Сквозь вой метели раздался выстрел, другой. И пошло.

– Ложись: партизаны!

Немцы заметались, расталкивая ребят.

– Стой! – крикнул обер-лейтенант. – Оставить свет, пусть они увидят детей.

Солдаты все поняли. Они приперли дверь и легли вдоль стен. Иные встали начетвереньки, чтобы затеряться среди детей.

Партизан Фетр Черенков подбежал к освещенному окну, замахнулся гранатой и тут же опустил руку.

– Михеич, – закричал он, – здесь елка, дети!

Несколько фигур метнулись ближе к дому. С минуту партизаны молча смотрели на сияющую елку и толпившихся детей.

– Михеич, здесь немцы, – глухо сказал Чинков.

И все увидели их грязно-серые спины среди детских светлых платьев.

– Дети, – горестно сказал Михеич и приказал:

– Назад, все назад!

Партизаны молча отошли и исчезли, словно растворились в снежном буране.

– Мы спаслись, – сказал обер-лейтенант. – И как мы счастливо встретили новый год с детьми! Вы видите, солдаты: доброе дело – выгодное дело.

Немцы еще не пришли в себя. Страх сводил их скулы.

Но потом все было прекрасно. После двенадцати детей отпустили домой. Расходясь, солдаты то и дело оглядывались, боясь, не настигнет ли их партизанская пуля. Но село как вымерло. Только ветер выл и стонал, выглядывала луна в зловещем небе. И в лицо летел снег, словно кто-то швырял его целыми лопатами. Партизан не было.

Вышел на улицу обер-лейтенант и прислушался. На секунду ему почудился шорох. Он оглянулся и оледенел от ужаса. Снежный сугроб зашевелился. Снежный сугроб превратился в человека, белого, как привидение. Н не успел обер-лейтенант разинуть рта, как его зажали железные руки. Словно дьявольская сила подхватила обер-лейтенанта и помчала по воздуху.

Генрих фон-Мюлендорф завыл от страха.

* * *

В лесу, под большой развесистой елкой, осыпанной и украшенной сверкающими синими огоньками, очнулся обер-лейтенант. Под елкой уже сидело несколько связанных его солдат. А вокруг стояли партизаны во всем белом, с автоматами на перевес. Холодная луна освещала партизанскую елку.

– Ну, – сказал старый человек с белоснежной бородой, отбрасывая с лица капюшон, – поговорим, немцы, по душам...

Ник. Богданов