Пританскова Ксения Львовна

Харченко

Нагорный Семен Григорьевич (автор)

С. Нагорный 

Полет в Калач
// Сталинский сокол 04.12.1942

Два дня мы наблюдали в Серафимовиче медленный, вялый поток сдавшихся дивизий. Шли солдаты. Шли, как лунатики, бормоча без всякого выражения:

– Капут...

Ехали в санях офицеры.

Иногда в город в'езжал восьмитонный грузовик, набитый солдатней. Офицер, сидевший рядом с шофером, держал, как флаг, белое вафельное полотенце. Они улыбались нам угодливой улыбкой и с замечательным шиком брали под козырек.

Три дивизии капитулировали после недолгого отчаянного сопротивления. Был взят Калач – знаменитый городок на Дону. Туда нужно было попасть во что бы то ни стало.

На рассвете мы полетели в Калач с летчиком Харченко.

Никакой самый прелестный пейзаж не мог бы радовать нас так, как эта унылая, заснеженная степь, по которой бродили тысячи брошенных неприятелем лошадей, как эти балки, набитые автомашинами и орудиями разбитых дивизий, как эти дороги с оставленными врагом черными танками.

Один только раз Харченко показал мне рукой вправо, и я увидел внизу вспышку залпа и вслед за этим оранжевый дым разрыва. А дальше опять тишина. Вчерашнее поле боя было мертво и безмолвно. Наступающая лавина Красной Армии ушла далеко на юг, юго-восток и юго-запад. Хутора, над которыми мы пролетали, зияли провалами в крышах и были, должно быть, давно оставлены жителями. Но если у какой-нибудь хаты или на дороге показывался человек, он обязательно поднимал, приветствуя, руку и долго смотрел вслед нашему самолету. Харченко отвечал на каждый такой салют. Мы понимали, какое чувство вызывает в жителях этих только что освобожденных мест первый советский самолет. Святое братство, об'единяющее людей нашей родины, никогда не ощущаешь так сильно, как в эти минуты.

Самолет соскользнул с правого крутого берега Дона на левый низменный, и мы оказались над Калачом. Харченко начал искать место для посадки. Он сделал круг над пустырем на окраине города, и здесь мы увидели с высоты пятидесяти метров лежавшего на спине мертвого немца. Он лежал лицом вверх, вытянувшись и раскинув руки, похожий на букву Т, которую выкладывают, когда посадка разрешена. Так нас встречал Калач. Харченко спланировал и приземлился.

Танкисты, приветствовавшие нас поднятыми флагами, взяли город два дня назад. Немецкий гарнизон частью был уничтожен, частью обращен в бегство. Во дворах стояли зеленые подводы, офицерские малолитражки, грузовые автомобиля и мотоциклы, в садах – замаскированные танки. Все это немцы не успели привести в движение. Они бежали пешком.

В Калаче был лагерь военнопленных. Несколько полутемных бараков с двухэтажными нарами окружены колючей проволокой. За этой проволокой под охраной автоматчиков жили наши, советские люди. Я написал, что они жили, но это слово «жить» не должно обмануть читателя. Это не было жизнью.

Охрана внутри лагеря была вооружена палками стандартного образца, должно быть установленного какой-нибудь берлинской канцелярией гестапо. Палками этими били пленных. Каждый день в лагере умирали от истощения и болезней 30–50 человек. Больных не лечили, их били палками, чтобы они шли на работу. Тех, что на работе падали от изнеможения, поднимали опять-таки палками. Я видел пальцы, перебитые палочным ударом.

В лагере каждый день выдавали 300 граммов ржи. Это зерно размачивали в кружке с водой и ели.

Двадцатого утром немцы увели за проволоку и расстреляли четырех пленных. Кто были эти люди? За что их расстреляли? Этого никто не знает. Видели, как повели. Слышали выстрелы. Каждый из оставшихся мысленно произнес: «Прощайте, братья! За вас отомстят!» Немецкие трупы лежат на огородах, на дорогах, под заборами, на выгоне. Их еще не успели убрать. Это те мерзавцы, которые уже получили по счету нашей мести.

Еще несколько десятков часов назад они ходили здесь ужасно гордые. Накануне своего разгрома и бегства они согнали пленных в кучу и об'явили им, что надежды на возможный приход в Калач русских войск бессмысленны, что та группировка Красной Армии, которая пыталась прорвать немецкую оборону, теперь уже окружена и уничтожается. А уже черев сутки эти вояки показали, что умеют лихо драпать.

Город захламлен немецкой падалью и немецким барахлом. На каждом шагу натыкаешься на какие-нибудь голубые штаны, на всякое тряпье, которое кажется зачумленным. Желтые немецкие вывески торчат еще на всех заборах в перекрестках, о чем-то предупреждают, оповещают, кому-то грозят жирными восклицательными знаками. Даже цвет трофейных машин, еще не измененный, раздражат. Поскорее бы сжигали, закапывали, закрашивали все, что напоминает о страшных днях, чтобы не вонял русский Калач немецким духом!

Память останется о поре немецкой неволи страшная. Мы с Харченко зашли в несколько домов. Ксения Львовна Пританскова рассказала нам обычную повесть немецких грабежей и насилий. Это уже тысячи раз сообщено на весь мир, и ничем новым наглые немецкие бандиты блеснуть не могут.

Но горе людское каждый раз свежо. Здесь рассказывают о жителях Сталинградских пригородов, которых немцы гнали через переправу у Калача. Некоторые партии несчастных оставались на ночь в городке. Это были за малыми исключениями старики, старухи и дети. Но для фашистов это была рабочая сила. Их гнали на станцию Чир, а дальше – эшелонами в неизвестном направлении. Жители Калача запомнили древнего старика с хутора Россошка. Он был избит и шел босой – стража отобрала валенки. Старик рассказывал, что у него была семья, но жена его померла в пути. У него был дом, но он сожжен немцами. У него было имущество, а теперь осталось только то, что еще не отобрали, – пять килограммов пшена. Его гонят на работу, подгоняя палкой. Он говорил, что, должно быть, скоро умрет.

Много мы насмотрелись и наслушались в Калаче. На следующее утро мы улетели. К чувству горечи и обиды за тех, кто подвергся мучениям, издевательствам со стороны немецких бандитов, примешивалось большое чувство радости от сознания, что фрицы в Калаче уже заплатили за бесчинства, что час расплаты для всей гитлеровской армии приближается.

С. Нагорный.